Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Америке или французское Министерство — они шутить не станут. Это уже международный уровень нарушения Статута. Связываться с ними сейчас — все равно что дразнить спящего дракона.

Таким образом, отец превратился в «желаемого поставщика», за чье внимание боролись солидные джентльмены в котелках, готовые ехать в глушь и ночевать в местных гостиницах ради встречи. Эта перемена статуса льстила самолюбию, но несла в себе колоссальную логистическую угрозу. Мы стали заложниками собственной тайны, и этот курьез с «охотой на Хагрида» был лишь первым звоночком, предупреждающим о том, что старые методы ведения дел — уютные, домашние, кустарные — больше не работают в жестких реалиях большого бизнеса.

Последняя неделя перед Рождеством превратилась для обитателей нашего дома в бесконечный, изматывающий марафон, где понятие времени растворилось в серой мути усталости. День и ночь слились в единую полосу, пропитанную резким запахом озона, свежей типографской краски и опилок. Мастерская в подвале, которую мы когда-то расширили для зелий, теперь напоминала жерло вулкана. Она больше не затихала ни на минуту, став пульсирующим сердцем этого безумного организма, качающим товар по артериям торговой сети с пугающей, неестественной интенсивностью.

Роберт и Альберт работали посменно, сменяя друг друга у верстаков и уплотняя график до предела человеческих и магических возможностей. Перерывы стали короче, темп — выше, но даже их выносливость, закаленная годами практики и опасной работы, начала давать сбои под этим чудовищным давлением. Воздух в подвале стал настолько тяжелым и наэлектризованным, что волосы на руках вставали дыбом, стоило только войти в дверь. Каждое заклинание отзывалось в пространстве глухой, болезненной вибрацией, давящей на виски, словно сама реальность сопротивлялась такому количеству трансфигураций в одном месте.

Я сидел в углу на высоком табурете, механически сортируя готовые карточки для «Эрудита» — тысяча за тысячей, буква к букве, — и с нарастающей тревогой наблюдал за отцом. Все эти дни он менялся на глазах — не внешне, но в какой-то трудноуловимой манере движений и реакций. Заклинания произносились всё короче, жесты палочкой становились резче, механичнее, лицо приобретало ту отстранённую сосредоточенность человека, работающего на пределе сил и удерживающего контроль чистым усилием воли. Альберт держался лучше, но и старший Данновер к концу недели начал выглядеть уставшим.

Отец стоял над очередным полем для «Монополии», нанося контуры улиц сложным заклинанием цветной печати.

— Колорум Индиго, — прохрипел он, взмахивая палочкой.

Вместо привычного ровного луча из кончика древка вырвался сноп рыжих, нестабильных искр. Они с треском рассыпались по пергаменту, оставляя уродливые подпалины, и с шипением погасли на каменном полу. Роберт пошатнулся, хватаясь свободной рукой за край верстака, его грудь тяжело вздымалась, словно он только что пробежал милю в гору.

— Проклятье, — выругался он сквозь зубы, пытаясь снова поднять палочку, которая теперь дрожала как живая. — Колорум…

— Роберт, стой! — голос Альберта прозвучал резко, разрезая густую тишину подвала как удар хлыста. Дед, сидевший за соседним столом над нарезкой брусков, мгновенно вскочил, опрокинув стул. — Немедленно опусти палочку!

Он подбежал к отцу и решительно перехватил его запястье, не давая закончить движение.

— Это первые признаки истощения, и ты это прекрасно знаешь, Роб. Еще одно усилие, и ты только еще больше навредишь себе.

— Ерунда, — хрипло отозвался отец, не глядя на него, но и не сопротивляясь хватке. По его лбу катился пот, оставляя дорожки в пыли. — Просто рука соскользнула. У нас еще три сотни комплектов для Бирмингема, которые покупатели будут ждать завтра утром. Я не могу остановиться сейчас. Эти люди заплатили вперед.

— Ты не просто можешь, ты обязан, — Альберт говорил жестко, глядя ему прямо в глаза. — Если ты сейчас продолжишь, к утру ты свалишься с лихорадкой, а к Рождеству можешь превратиться в сквиба на радость всем своим недоброжелателям. Магия не бесконечна, это тебе не вода из крана, которую можно лить, пока не заполнишь ванну. Твое ядро пусто, Роберт. Оно звенит от пустоты.

Я видел, как в отце борется упрямство мастера, не желающего нарушать слово, данное заказчикам, и холодный здравый смысл опытного волшебника, понимающего цену ошибки. Он несколько секунд смотрел на испорченное поле с черными подпалинами, словно пытаясь загипнотизировать его взглядом, а затем его плечи поникли. Роберт с тяжелым, болезненным вздохом разжал пальцы, позволяя палочке упасть на стол.

— Ты прав, — тихо сказал он, и этот голос напугал меня больше, чем его крик. — Я пуст.

Однако последствия этой безумной гонки не ограничились лишь усталостью. Они проявились там, где я меньше всего ожидал — в качестве нашей продукции, которой я так гордился. Контроль, который я осуществлял с дотошностью юного перфекциониста, начал выявлять пугающее количество брака в последних партиях. Я перебирал готовые коробки и холодел от ужаса.

Линии на полях «Монополии» двоились и расплывались, словно нарисованные дрожащей рукой пьяного художника. Бруски для «Дженги», которые должны быть идеально одинаковыми, «гуляли» в размерах на пару миллиметров — достаточно, чтобы башня падала от дуновения ветра, превращая игру в невозможное испытание нервов. Буквы на фишках «Эрудита» были напечатаны так нечетко, что «О» можно было легко спутать с «Q», а «Е» — с «F».

Усталый разум магов давал сбои, концентрация падала, и магия, требующая кристальной ясности намерения, отвечала на это хаосом форм. Мы ни при каких обстоятельствах не могли позволить себе продавать такой товар, ведь по сути это был красиво упакованный мусор.

Мы собрали экстренный совет прямо там, среди испорченных заготовок, сидя на ящиках. Решение далось нелегко, но оно было единственно верным: нам пришлось полностью остановить конвейер и заморозить производство до восстановления сил. Вернуть часть денег особо нетерпеливым или предложить им подождать до января. Всех денег не заработать, а репутация, которую мы создавали с таким трудом, могла рассыпаться в прах от одной-единственной бракованной партии, попавшей на прилавок лондонского универмага.

Когда рождественская лихорадка наконец начала спадать, уступая место сытому праздничному затишью, и последние, самые качественные коробки были отправлены счастливчикам, Роберт принес домой новости, которые заставили нас забыть о производственных проблемах и вспомнить о куда более серьезных угрозах.

Мы сидели в гостиной, наслаждаясь теплом и долгожданным бездельем. На столе высилась внушительная, пестрая гора наличности — фунты, шиллинги, мятые банкноты. Это была не просто выручка за товар, а трофейная дань с человеческой жадности. Видя безумный ажиотаж, многие торговцы потеряли стыд и взвинтили цены на наши игры до небес, пытаясь нажиться на родительской панике. Роберту пришлось вмешаться: серия точечных Конфундусов заставила их не только умерить аппетиты и снизить ценник до приемлемого уровня, но и добровольно, с блаженной улыбкой на лице, отдать нам львиную долю