Не тот Хагрид - Алексей Савчук

словно люди, заглянувшие в бездну и увидевшие там нечто такое, что хочется немедленно забыть, стереть из памяти Обливейтом.

Отец молча прошел к буфету, достал бутылку выдержанного огневиски и три стакана. Он налил себе и Альбу по щедрой порции янтарной жидкости, а мне плеснул совсем немного, чисто символически, признавая мое право участвовать в этом разговоре на равных.

Я сидел за накрытым к обеду столом, сжимая в руках холодное стекло, и чувствовал, как мое сердце гулко, болезненно стучит в груди, отсчитывая секунды до начала рассказа.

— Ну что ж, — Роберт тяжело опустился на стул, сделал большой глоток, не поморщившись, и посмотрел на меня взглядом, в котором читалась странная смесь жалости ко мне, к Тому и отвращения к увиденному. — Мы были там, Руби. И то, что мы увидели… это подтверждает твои худшие опасения. Это место пропитано гнилью, и я говорю не только о плесени на стенах. Там пахнет смертью и безумием.

Альберт, обычно склонный к театральным паузам, ироничным замечаниям и легкой браваде, на этот раз говорил сухо, сжато и по-деловому, словно зачитывал протокол вскрытия, где эмоциям не было места. Он начал с описания самой деревни, и передо мной, слово за словом, вставала картина типичного английского захолустья, застрявшего где-то между прошлым веком и Великой депрессией, забытого Богом и прогрессом.

Литтл Хэнглтон оказался крошечным, в меру депрессивным поселением, зажатым в долине между двумя крутыми холмами, словно в каменном мешке. Жизнь там текла медленно, вязко, подчиняясь лишь смене сезонов и прихотям местных землевладельцев. Население едва насчитывало пару сотен душ — тот самый тип закрытого, герметичного сообщества, где каждый чих становится достоянием общественности, где все состоят в родстве друг с другом, а чужаки вызывают инстинктивное, звериное подозрение.

— Мы действовали аккуратно, — рассказывал Альберт, вертя в руках стакан. — Представились чиновниками из земельного реестра, якобы уточняем границы участков. Но даже так… Когда мы начали наводить справки о семье Гонтов, реакция местных жителей была настолько единодушной, что казалась отрепетированной пьесой. Люди морщились, словно от внезапной зубной боли, отводили взгляды, сплевывали через левое плечо и старались как можно быстрее свернуть разговор, будто само упоминание этого имени вслух могло навлечь беду на их дома, испортить молоко у коров или вызвать град.

— Мы нашли их гнездо довольно быстро, — подхватил Роберт, глядя на янтарные переливы жидкости в стакане, словно пытаясь увидеть там ответы. — Хижина стоит на отшибе, далеко за деревней. Она словно чумной барак, который вынесли за пределы карантинной зоны, чтобы зараза не перекинулась на людей. Она находится за краем возделанных полей, там, где начинается густой, буреломный подлесок. Дорога к ней больше напоминает звериную тропу, чем человеческий путь — вся заросла крапивой и терновником. Само строение… Мерлин всемогущий, я видел разные норы в лесу, я видел землянки браконьеров, но это даже домом назвать сложно.

Отец начал описывать увиденное, и от его слов веяло холодом. Покосившаяся деревянная лачуга, с провалившейся местами крышей, дыры в которой были заткнуты грязными тряпками и соломой. Мутные, не мытые десятилетиями окна, покрытые слоем жирной копоти, сквозь которые едва пробивался дневной свет. Стены, поросшие мхом с северной стороны.

Вокруг царило полное, абсолютное запустение. Бурьяны стояли стеной по пояс, скрывая фундамент, подбираясь к самым дверям. Не было видно ни малейших признаков хозяйства — ни огорода, ни скотины, ни даже поленницы дров или ведра для воды.

— Это было не просто жилище бедняков, Руби, — тихо сказал Роберт. — Бедность не порок, я видел много бедных домов, где чисто и уютно. Это было логово. Логово существ, окончательно потерявших связь с цивилизацией и человеческим достоинством. Там не пахнет жильем. Там пахнет затхлостью и тленом. Зрелище было настолько мрачным и безнадежным, что даже я передернул плечами. От этого места исходит ощущение… неправильности. Искаженности.

Но самым жутким в их рассказе стало описание хозяина этого поместья, которого они наблюдали с безопасного расстояния, скрытые надежными дезиллюминационными чарами среди деревьев, боясь выдать свое присутствие даже дыханием. Альберт рассказывал, как на скрипучий порог выполз человек. Его с трудом можно было назвать мужчиной в расцвете сил, хотя по документам ему было едва за тридцать. Грязные, сальные волосы, свалявшиеся в колтуны, падали на лицо, скрывая бегающие, безумные глаза, в которых не было ни капли разума. Одежда представляла собой лохмотья, которые постеснялся бы надеть даже самый опустившийся лондонский бродяга из трущоб.

Он сидел на прогнивших ступеньках, прижимая к себе пустую бутылку из-под дешевого пойла, и разговаривал. Не сам с собой, а с огромной, толстой змеей, гадюкой, лениво обвившейся вокруг его предплечья.

— Он шипел, Руби, — голос дяди дрогнул, и в нем прозвучало неподдельное, глубокое отвращение. — Я слышал о змееустах, читал в старых книгах, это считается редким даром… Но видеть это вживую… Это звучит не как человеческая речь. Это скрежет камня о камень. Это шипение пара из разлома земли. Он гладил эту тварь по чешуйчатой голове и жаловался ей на жизнь, перемежая жалобы проклятиями на английском в адрес всего света, маглов, Министерства, погоды.

Роберт добавил важную деталь, которая окончательно сформировала портрет Морфина в моем сознании. Это касалось не только бедности, но и самой природы магического фона в этом месте.

— По моим наблюдениям, этот человек не просто опустился на социальное дно. Он деградировал ментально и, что важнее, магически. Вокруг дома не чувствовалось следов защитных чар — ни магглоотталкивающих, ни сигнальных. Но самым ярким доказательством служило электричество.

Отец сделал паузу, подчеркивая важность этого наблюдения.

— Литтл Хэнглтон электрифицирован, провода тянутся к каждому дому, и даже в поместье Реддлов на холме свет горел ровно, без миганий. Ты знаешь, Руби: если бы в лачуге Гонтов проводились серьезные темные ритуалы, если бы там постоянно творилась мощная родовая магия, как утверждают слухи о «наследниках Слизерина», трансформаторная будка в деревне взрывалась бы каждую неделю, а лампочки у соседей лопались бы от скачков напряжения. Магия такой силы не уживается с током. Но здесь… Тишина. Свет горит ровно. Это значит, что ни Морфин сейчас, ни Марволо до него не проводили никаких серьезных ритуалов ни над собой, ни над землей. Они — пустышки, чья магия ушла в свисток, в пустые словесные, а не магические проклятия и разговоры со змеями.

— Морфин — агрессивный, психически нестабильный маргинал с ножом на поясе и палочкой, которой он, вероятно, пользуется реже, чем кулаками, — подытожил отец. — Мысль о том, чтобы отдать маленького, уязвимого ребенка на воспитание этому существу… Это не просто риск. Это