Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

отвесно рубанул первого, я нанес горизонтальный удар. Клинок графа д'Абиссела снес голову и часть плеча одного врага, мой же топор подсек ноги коня второго. Жуткий скакун рухнул вперед, наездник взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Я воспользовался этим и всадил обух топора ему в грудь. Если враг Эмри просто медленно скатился на пол, истекая зеленоватой жидкостью, то мой буквально взорвался, будто был наполнен этой жидкостью под завязку. Волна жидкости практически смела меня с ног, я рухнул на пол и принялся кататься. Мне казалось, что всего меня охватило пламя, и вскоре сознание милостиво покинуло меня.

…Первым, что я увидел открыв глаза было лицо какого-то клирика в белой рясе ордена святого Каберника с усталым лицом и черными кругами под глазами. Похоже, он «работал» не переставая множество часов. Интересно, пострадали только мы с графом Эмри или еще кто. Клирик поднялся на ноги и двинулся дальше — к следующему раненному. Я огляделся и понял, что лежу на жесткой койке в лазарете замка. Ко мне подошел Эмри в сопровождении де Локка. Лицо и ладони д'Абиссела покрывали свежие белоснежные повязки. Судя по тому, что я не мог открыть рта или пошевелить пальцев, я выглядел не лучше.

— Хорошо, что ты в порядке, сэр Зигфрид, — с трудом произнес граф Эмри. — Я хотел поглядеть на тебя своими глазами.

— Теперь возвращайтесь обратно в свою комнату, граф, — положил ему руку на плечо де Локк. — Вам говорили каберниканцы, что нужен покой, а вы мечетесь по всему замку вместо того, чтобы отдыхать.

Я хотел было сказать ему то же, уверить в том, что хоть и ранен, но жив и присмотр со стороны графа мне не нужен, а ему самому надо отдыхать. Не смог. Слишком плотно было перевязано мое лицо. Эмри все же и без моих слов дал себя увести, мне осталось лежать на жесткой койке, глядя в потолок и слушая разговоры остальных раненых. Каберниканец, у которого Эмри спросил нельзя ли перенести меня в выделенную комнату, лишь покачал головой и сказал:

— Нетранспортабелен. Нельзя его никуда носить. У него обожжена почти вся кожа и любое прикосновение к ней вызовет у него такую боль, что она попросту убьет его.

Эмри настаивать перестал, а у меня отпало всякое желание шевелиться вообще. Кажется я так и пролежал неподвижно все время до визита очередного каберниканца. Он стал для меня подлинной пыткой. Молчаливый клирик с такими же запавшими глазами как и у остальных принялся снимать с моего тела повязки, заскорузлые от моей крови и той мази, которой покрывали повязки, дабы, как объяснил по ходу «операции» оказавшийся удивительно словоохотливым каберниканец, нейтрализовать действие яда Кошмара[414], так звались твари, с которыми мы схватились в коридоре замка.

— Они каждую ночь носятся по замку, — говорил клирик, отмачивая повязки и аккуратно снимая их с моего тела, стараясь причинить мне как можно меньше боли, — ловят зазевавшихся людей и травят своими ядами. Поэтому с заходом солнца все прячутся по своим комнатам и отец Вольфганг проходит по всему замку и запечатывает все двери святой водой и святым словом.

— Почему же нам никто не сказал об этом? — спросил я, пользуясь возможностью произнести хоть слово пока мне снова не перевязали лицо.

— Все уже настолько привыкли к этому, что считают Кошмаров чем-то вроде детали обстановки, исключительно ночной, — улыбнулся каберниканец. — Мы даже криков их диких не слышим — и привыкли, и если все удается поспать, то спим как убитые. Знаешь, я вот больше всего в жизни мечтаю о пяти часах сна.

— Знакомо, — усмехнулся я, — но мы хотя бы дома и есть крыша над головой. — В это время как раз клирик бинтовал мне голову. — В марке или том же эмирате у нас этого не было, а мечтал я, помнится, хотя бы о паре часов сна. Но все мы слишком боялись гашишиинов, которых еще и сталь не брала.

Когда клирик закончил бинтовать мою голову, я вдруг понял, что лишился абсолютно всех волос. Пока он взялся за остальное лицо я поспешил спросил:

— А мои волосы? Их уже не будет?

— Будут-будут, — отмахнулся каберниканец, промокая бинты в плошке со снадобьем. — Ты бы сейчас на себя поглядел — помер бы от страха. Были случаи. Поэтому мы и прячем от пациентов все, что может отразить их в нынешнем виде. Но главное, что после яда Кошмара кожа на пораженных участках сходит полностью и следов не остается. Никаких. Со временем и волосы отрастут. Думаю, в эмирате ты брил голову, чтобы спастись от жары.

Я кивнул и был вынужден замолчать. До следующей перевязки. Однако на несколько дней спустя ко мне явился сам глава каберниканцев Бриоля. Это был благообразного вида старичок, лицо которого было серым как его ряса. Интересно, он вообще ложился спать с начала осады или так и живет на снадобьях, которые готовят умельцы из его ордена. Пробовал я такие во время прошлой войны в Иберийской марке, во время осады Кастилии. Тогда все мы были на грани истощения и каберниканцы согласились дать их нам. После маленькой склянки три дня воюешь без роздыха, а после спишь как убитый два дня и жрешь в три горла еще неделю.

— Сын мой, — произнес клирик, — пришла пора тебе стерпеть последние мучения. Дело в том, что та корка, что образовалась на пораженных участках твоей кожи не отделяется сама по себе. Ее придется удалять. Я всегда делаю эту процедуру сам. Она чрезвычайно болезненна и нужна великое искусство дабы провести ее таким образом, чтобы больной не покинул наш мир, не стерпев мучений. Приготовь тело свое и дух к этому испытанию.

Он склонился надо мной, возложив ладонь мне на лоб и прошептал короткую молитву. Я не удержался и вторил ему. И кто бы смог сдержать себя, ожидая что через несколько минут кто-то начнет медленно отдирать твою кожу кусок за куском. Убрав ладонь, святой отец приступил к процедуре. Я скрипел зубами, стараясь не взвыть стаей голодных волков, пока клирик делал свое дело. Такой боли я не испытывал еще ни разу в жизни. Даже в сражении в Ронсевальском ущелье, когда мне казалось, что меня рвут на части кривые сабли и зазубренные острия копий мавританских копий, было куда как легче. Там я хотя бы сражался и отвечал пускай и не на все удары, теперь же мне приходилось просто терпеть боль, да притом еще и лежа в постели.

— Даже самые сильные из воинов кричали и