Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

на Реформацию вызывает живые споры среди историков и философов. Какой метод был лучше для человечества - прямая атака Лютера на церковь или политика мирного компромисса и поэтапных реформ Эразма? Ответы практически определяют два типа личности: "жесткие" воины действия и воли, "мягкие" компромиссные люди, склонные к чувствам и размышлениям. Лютер в основном был человеком действия; его мысли были решениями, его книги - делами. Его мышление было раннесредневековым по содержанию, раннесовременным по результатам; его смелость и решительность, а не его теология, сотрудничали с национализмом в установлении современной эпохи. Лютер говорил на мужественном и энергичном немецком языке с немецким народом и пробудил нацию к свержению международной державы; Эразм писал на женственно изящной латыни для международной аудитории, космополитической элиты выпускников университетов. Он был слишком чувствителен, чтобы быть человеком действия; он восхвалял и жаждал мира, в то время как Лютер вел войну и наслаждался ею. Он был мастером умеренности, порицая несдержанность и экстравагантность. Он бежал от действий к размышлениям, от опрометчивой уверенности к осторожному сомнению. Он знал слишком много, чтобы видеть истину или ошибку только с одной стороны; он видел обе стороны, пытался свести их вместе и терпел крушение между ними.

Он одобрил Тезисы Лютера. В марте 1518 года он отправил их копии Коле и Мору, а Коле написал: "Римская курия отбросила всякий стыд. Что может быть более дерзким, чем эти индульгенции?".85 В октябре он написал другому другу:

Я слышал, что Лютера одобряют все хорошие люди, но говорят, что его труды неравноценны. Я думаю, что его Тезисы понравятся всем, кроме нескольких о чистилище, которое те, кто зарабатывает на жизнь этим, не хотят отнимать у них..... Я понимаю, что монархия римского первосвященника (как это видится сейчас) - это чума христианства, хотя она и превозносится бесстыдными проповедниками на все лады. И все же я не знаю, целесообразно ли трогать эту открытую язву, ибо это обязанность принцев; но я боюсь, что они сговариваются с понтификом за часть добычи.86

Большую часть времени Эразм жил теперь в Лувене. Он участвовал в создании в университете Коллегии Трилинги, где преподавали латынь, греческий и иврит. В 1519 году Карл V назначил ему пенсию. Эразм поставил условием ее получения сохранение телесной и душевной независимости; но если он был человеком, то эта пенсия, добавленная к тем, что он получал от архиепископа Уорхэма и лорда Маунтджоя, должна была сыграть определенную роль в формировании его отношения к Реформации.

Когда восстание Лютера перешло от критики индульгенций к отрицанию папства и соборов, Эразм заколебался. Он надеялся, что церковную реформу можно будет продвинуть, обратившись к доброй воле папы-гуманиста. Он по-прежнему почитал церковь как (как ему казалось) незаменимую основу общественного порядка и индивидуальной морали; и хотя он считал, что ортодоксальное богословие пронизано бессмыслицей, он не доверял мудрости частных или народных суждений в разработке более благотворного ритуала или вероучения; прогресс разума мог прийти только через просачивание просвещения от немногих просвещенных до многих восторженных. Он признавал свою роль в открытии пути для Лютера; его "Похвала глупости" в тот момент тысячами распространялась по всей Европе, высмеивая монахов и теологов и придавая остроту тирадам Лютера. Когда монахи и богословы обвинили его в том, что он снес яйцо, из которого вылупился Лютер, он ответил, язвительно: "Да, но яйцо, которое я снес, было куриным, тогда как Лютер высидел гамкока".87 Лютер сам читал "Похвалу глупости" и почти все остальное, опубликованное Эразмом, и говорил своим друзьям, что он просто придает более прямую форму тому, что знаменитый гуманист говорил или намекал в течение многих лет. 18 марта 1519 года он написал Эразму смиренное и благоговейное письмо, в котором просил его дружбы и, как следствие, поддержки.

Теперь Эразму предстояло принять одно из ключевых решений в своей жизни, и любой из вариантов дилеммы казался фатальным. Если бы он отрекся от Лютера, его назвали бы трусом. Если бы он присоединился к Лютеру, отвергнув Римскую церковь, он не просто лишился бы трех пенсий и защиты, которую Лев X предоставил ему от теологов-обскурантов; ему пришлось бы отказаться от своего собственного плана и стратегии церковной реформы через улучшение умов и нравов влиятельных людей. Уже сейчас он (как ему казалось) добился реального прогресса в этом направлении с Папой, архиепископом Уорхэмом, епископом Фишером, деканом Колетом, Томасом Мором, Франциском I, Карлом V. Эти люди, конечно, никогда не согласились бы отречься от Церкви; они не захотели бы разрушать институт, который, по их мнению, был неразрывно связан с княжеским правлением в поддержании социальной стабильности; но их можно было привлечь к кампании по уменьшению суеверий и ужасов в господствующем культе, очищению и образованию духовенства, контролю и подчинению монахов и защите интеллектуальной свободы для прогресса разума. Променять эту программу на насильственное разделение христианства на враждующие половины, на теологию предопределения и неважности добрых дел - все это казалось этим людям, а Эразму - путем к безумию.

Он надеялся, что мир еще может быть восстановлен, если все стороны сбавят голос. В феврале 1519 года он посоветовал Фробену больше не публиковать работы Лютера как слишком подстрекательские.88 В апреле он написал курфюрсту Фридриху, призывая его защитить Лютера, поскольку против него больше грешат, чем он грешит.89 Наконец (30 мая) он ответил Лютеру:

Дорогой брат во Христе, ваше послание, свидетельствующее об остроте вашего ума и дышащее христианским духом, было мне очень приятно.

Я не могу передать вам, какой переполох вызывают здесь ваши книги. Эти люди никак не могут избавиться от подозрения, что ваши произведения написаны с моей помощью и что я, как они это называют, знаменосец вашей партии..... Я засвидетельствовал им, что вы мне совершенно неизвестны, что я не читал ваших книг и не одобряю и не осуждаю ваши труды, но что им следовало бы прочитать их, прежде чем так громко говорить. Я также сказал, что темы, на которые вы написали, не из тех, о которых следует говорить с кафедр, и что, поскольку ваш характер признан безупречным, обличение и проклятия не совсем уместны. Бесполезно; они так же безумны, как и всегда..... Я сам являюсь главным объектом враждебности. Епископы в целом на моей стороне......

Что касается вас, то у вас есть хорошие друзья в Англии, даже среди самых выдающихся людей. У вас есть друзья и здесь - в частности, я. Что касается меня, то мое дело - литература. Я ограничиваюсь ею, насколько могу, и держусь в стороне от других ссор;