Виктория - Ромен Звягельский

Отец рассчитался с возницей, который был прислан из леспромхоза, самим Управляющим.

Так Сорины начали жить на новом месте. Сорок первый год принес им не одну перемену, но эта была самая удачная. Радость переполняла их всех, так как думали и чувствовали они все одинаково, одно чувствовали: будто нашли они свое место под солнцем, место, где их никто не тронет, никто не разобьет их тихую, незамысловатую жизнь.

— Осиновый лист, осиновый лист, — тараторила она себе под нос, глядя на мелькающие из-под подола голени матери.

— Чего ты? — мать оглянулась.

Они спускались вниз, в нижний поселок, решив присмотреться к обеим школам, начав с нижней: все утром легче вниз сбегать, чем, вверх тащиться спросонья.

— Я дрожу, как осиновый лист, осиновый осенний лист, — задумчиво объяснила Вика.

— Ай, брось, Вика, или ты трусиха. Да ты их всех за пояс тута заткнешь. Подумаешь, новая школа. У тебя учителя были хорошие, один Иван Петрович, какой хороший человек. Вспоминаешь его?

Мать испытующе поглядела на дочь.

— А ведь это он отца надоумил, далеко глядел. Сказывали на станции в Александровке: поехали уж за нами. Сейчас бы сидели в вечной мерзлоте, собак ели.

— За что нас, мама?

— Я знаю, за что? Ты уж умнее нас, тебе и разуметь. Може, мы мешали им, они, може, в нашем присутствии свою власть строить стеснялися.

В школе, которая им больше приглянулась, своей тишиной и обстановкой, вышел спор. Оказалось, что надо было из старой школы предоставить справки и оценки, характеристику и медицинское заключение. В учительской, посреди которой Елизавета Степановна стояла, опустив долу глаза, вокруг нее сидели три немолодых женщины, две цепкие такие, строгие, с некрасивыми чертами лица и короткими стрижками. У одной по всему лицу были выемки от оспы, другая, покрупнее, и вовсе заставила замолчать Елизавету Степановну своей властностью, однако же разговор, точнее, выговор, все никак не заканчивала:

— О чем же вы думаете, женщина… Как же мы ей будем годовые оценки выводить…

И все такое.

Третья, узкоплечая, в очках, с жидкими, скрученными узлом, засалившимися волосами, молчала, проверяя тетрадки, но разговор слушала.

— Безответственно вы поступаете, мамаша, — продолжала директриса, закинув локти на спинку лавки, позади себя, — Сами-то вы кем служите? Небось, портовая. А у нас классы переполнены.

— Отец наш, Василий Никанорович, начальником лесосплава прислан, скромно отвечала Елизавета Степановна, — Я вот уж думаю, пойдем мы…

Лица директрисы и завучихи при этих словах подпрыгнули, они сами встали и пересели по-другому: директриса за стол, завуч на место директрисы.

— Так-так. Уладим мы с документами, гражданочка. Где ваша девочка…

Так Вика оказалась ученицей восьмого класса 112 школы поселка Ходжок, Ростовской области, в котором было всего две школы: сто двенадцатая и пятая.

С наступлением весны все вокруг изменилось до неузнаваемости. Не только цвета поменялись и растения заблагоухали, вынашивая свои соцветия, но и горизонт как будто разгладился, обмельчал, сопки стали казаться не такими уж и высокими, сосны — не такими уж и чернющими.

Отец наслаждался работой, приходил домой веселый, то и дело пытаясь провести рукой по спине матери — от затылка до ягодиц.

Ванька готовился к поступлению в ФЗУ, поселок имел и такое удовольствие. Вика с подружками, а девочки в классе были добрые, приветливые, прямо дети природы, уже два раза ходила в кино.

Елизавета Степановна обустроила хатенку, развесила по стенам рушники и картины в рамах, а на картинах тех была ее девичья вышивка: розы на одной, мишки в лесу — на другой. В смутное время приходилось ей вышивать те картины, да таков был порядок: сидишь в невестах, готовь рушники, вышивай, показывай свое умение. Василий тогда вокруг ее окон бело-казачьи отряды гонял, иногда вызывал ее женихаться на посиделки к Зозулихе. Давно это было, двадцать лет назад.

У Сориных долго не рождались дети. Старухи говорили, деваха поздняя, не готова. Так и вышло, одного за другим двух сыновей родила Елизавета Степановна, да не успела дочку выносить, первый сын умер от ветрянки. Как уж новорожденную Вику и годовалого Ваню удалось от этой ветрянки уберечь, одна Матрена Захаровна знает: забрала и вынянчила у себя внучат, пока дом Сориных от смертоносного воздуха освобождался.

С каждым утром Елизавете все сладостнее было просыпаться в маленькой комнате, окна которой выходили прямо на улицу: рукой подать до плетня. Но плетень тот имел одну хитрость: стоял в трех метрах над дорогой, так что с улицы выходило: неприступная крепостная стена, а не плетень.

В окна пробивался жемчужными ватными облачками весенний рассвет, Она подкалывала новыми шпильками пучок, закалывала челку, как научил парикмахер, шла в комнату, ставить на плитку воду, умываться, будить детей в школу.

Матрена Захаровна от пробуждения до позднего вечера сидела в саду, возле калитки, лицом к улице, к дальним взгорьям, как будто что видела. Теперь Сориным и впрямь начинало казаться, что старуха видит маленько, уж больно быстро освоилась она в новом доме и на участке тоже. Вечером Матрена Захаровна обходила дом, выходила в сад, обходила и его, как сомнамбула лунатическая, возвращалась и сама устраивалась у окон в большой комнате. Здесь же по лавкам лежали дети. Отец отгородил им полкомнаты, а отгороженное поделил еще и ширмой, получалось на каждого по апартаментам.

Спустя два месяца Сорина приняли в кандидаты партии. Он стал приодевать жену и выводить ее в народ: в поселке был самодеятельный театр. На день рождения жены Сорин впервые в жизни привел ее в ресторацию.

Запечатленная стихия

Девочка все чаще и чаще ловила себя на том, что перед ее глазами возникали сюжеты картин. Да, да, это были рыжие раскидистые дубы в лучах живого, мирового Солнца, как у Толстого, это были перламутровые хаты на ржаном склоне, примолкшем под тяжестью свинцовых туч, это были круговороты красок, калейдоскопы мазков, составляющих и заполняющих холст.

Она лишь однажды была в музее. В Подоле был краеведческий музей, где висели четыре картины, нарисованные маслом. На одной из них было нарисовано море и два человека: женщина и мужчина, стоящие прямо в воде, на обледенелых ступенях. Картина была большая, внизу на бирке значилось, что это копия, то есть ненастоящая картина, а только подделка. Вика долго стояла одна в опустевшей комнате, группу давно уже увели дальше, в зал первобытно-общинной формации. А здесь…

Она была уверена, что она одна из всех сотен, тысяч людей, проходивших мимо этой картины, только она одна узнала тайну, разглядела эту тайну в бурных брызжущих с холста желтых водах прибоя. Она вглядывалась теперь в эти простоватые неинтересные блеклые цвета на холсте не для того, чтобы насладиться причастностью к этой тайне, а чтобы насладиться холодными брызгами, опасностью, шумом шторма. Ведь лишь одна она увидела, что в этой воде, нахлестывающей по мраморному парапету, почти скрывающей за стеной волн берег, в воде, глубокой, тяжелой, обрывом уходящей возле последней ступеньки вниз, словно сахарные кубики, еще не растаявшие, плотно набитые в воду, колышутся обмылки мелких квадратных льдин, льдинок, художник — хитрец, скрыл их под верхней наводью, обледенел и парапет, и Вика, поглощая глазами невозможную эту красоту, не удержалась и проговорила по-женски:

— Да как же-то они не боятся! Соскользнут ведь!

— Да, немудрено, — проговорил кто-то за спиной, — Да и то слово, куда только человеческая страсть людей не заводит!

Софья Евгеньевна, школьная учительница литературы, стояла за спиной, в вечном своем пуховом платке на узких плечиках, похожая на искусственно состаренную девочку.

— А ты приходи к нам вечером. Ася будет рада. Покажу тебе эту картину в альбоме, и еще много других репинских работ. Ася покажет.

Вика обещала. Ася была ее одноклассницей, но с девочкой мало кто водился, особняком стояла. Кто-то пустил слух, что она опасно больна, а кто-то решил, что опасность эта касается не жизни девочки, а всех окружающих. Вот и сторонились. Девочка и впрямь была хилая, тонкая, словно растянутый кем-то кверху пятилетний ребенок, она страдала истощением, руки и ноги ее пугали своей худобой, к тому же кожа у нее была прозрачная, розовые мышцы виднелись с пульсирующими нитеобразными прожилками. Вика несколько раз в разговоре с нею перехватывала случайно ее дыхание и чувствовала тошнотный его привкус, отворачивалась, отстранялась.

Каменские жили по соседству. Вечером Вика отпросилась у матери, переплела косы и, накинув кофточку, побежала под горку, потом на повороте спустилась по земляной дорожке напрямик вниз, между двумя каменными домами, в которых располагались учреждения, выбежала на улицу Радио и поднялась в дом Софьи Евгеньевны.