Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями - Никита Анатольевич Смагин

сразу нашлись умельцы, которые начали сооружать майнинговые фермы прямо в подсобных помещениях мечетей. Понятно, что сети не выдерживают такой нагрузки, и летом по стране прокатывается волна веерных отключений. Похожая проблема с водой: даже в регионах, страдающих от дефицита, никто ее не экономит.

Больше того, субсидии забирают львиную долю бюджетных средств. В 2021 году вице-президент Электропромышленного синдиката Ирана Пайам Багери признался, что Исламская республика — единственная страна в мире, которая только на субсидии энергетического сектора расходует около 86 млрд долларов в год — то есть более 20% от своего ВВП[27].

Яркий пример: после выхода Дональда Трампа из ядерной сделки в 2018 году среднегодовые показатели инфляции в Иране ежегодно, по официальным данным, составляли около 40%. При этом тариф на электричество повышали только на 7%. В результате производство электроэнергии с каждым годом становилось все более и более убыточным, вынуждая государство тратить огромные деньги.

Сохранение цен на прежнем уровне с каждым годом требует все больших расходов бюджета. Все как в кэрроловском Зазеркалье: чтобы просто оставаться на месте, надо бежать все быстрее и быстрее. Казалось бы, власти Исламской республики прекрасно осведомлены о проблеме: обсуждение замены системы субсидий на некий вариант более адресной социальной помощи идет еще с середины 2000-х. Однако от поддержки «угнетенных» не так просто отказаться — они считаются опорой этого государства. В итоге болезненные реформы постоянно откладывают «на потом», слишком опасными выглядят политические последствия.

На протяжении 2010-х годов система субсидий все меньше помогала бороться с бедностью, но и отменять ее никто не был готов. К проблеме цен добавилась изношенная инфраструктура. Производство нужных товаров и услуг требует достаточных мощностей, но большая часть средств уходит на поддержку цен. На ремонт и модернизацию нефтеперерабатывающих заводов, электростанций и плотин, особенно в условиях санкций, средств почти не остается. Рано или поздно такое положение дел должно было обернуться сбоем системы.

Первый «протест бедных» пришелся на зиму 2017–2018 годов. В конце декабря неожиданно подорожали яйца. Народ, ожидавший, что жить после подписания ядерной сделки вот-вот станет легче, вместо этого увидел рост цен. Протест был жестким, агрессивным и продолжался около двух недель. Затем, после демарша Трампа, вернулись санкции. Вскоре оказалось, что власти не справляются с задачами производства бензина, что привело к подорожанию и протестам ноября 2019 года.

Эбрахим Раиси, выиграв выборы летом 2021 года, попробовал было провести точечные реформы. В мае 2022-го он отменил льготный курс доллара. По этой системе импортеры стратегических товаров могли купить у государства доллары по цене в 5–6 раз ниже рыночной. На деле льготный курс чаще приводил к коррупции и злоупотреблениям, чем к снижению стоимости стратегических товаров. Также правительство снизило субсидии на муку. Результатом изменений стала рекордная месячная инфляция и локальные протесты с несколькими жертвами. На этом реформирование и закончилось.

К началу беспрецедентных протестов, разразившихся осенью 2022 года, социальная политика Ирана прошла через причудливый круг перемен. В годы ирано-иракской войны она фактически спасла страну, а в послевоенные годы дала возможность людям зажить как никогда раньше хорошо. Та же социальная политика породила средний класс, который первым бросил вызов исламским порядкам. Одновременно тяжелым грузом на экономику страны легла застывшая, не поддающаяся реформам система субсидий. Эффективность ее неуклонно снижалась, и к концу 2010-х она превратилась в «чемодан без ручки», проблему, которую невозможно решить безболезненно. Лозунги о помощи бедным никуда не делись, но теперь за ними не стоит никакого практического содержания. В 2010-е и 2020-е положение иранских неимущих только ухудшалось. Спасение «угнетенных» стало популистской мантрой, которую Исламская республика больше не способна воплотить в жизнь.

Парадокс третий

Шиизм до мозга костей

Насколько религиозен современный Иран? Власти Исламской республики на этот вопрос ответили бы «на сто процентов»: у мусульман-шиитов, составляющих абсолютное большинство населения страны (как и у находящихся в меньшинстве иранских суннитов), нет возможности сменить религию и за пределами Ирана страна прочно ассоциируется с фанатичной верой. Однако реальность сложнее: за десятилетия правления исламистов накопилось разочарование и сформировалась серьезная прослойка граждан, которые скептически относятся к исламу и вовсе не считают себя мусульманами. Впрочем, и эти люди не полностью свободны от шиитских догм и практик: они настолько въелись в повседневную жизнь иранцев и переплелись с национальной культурой, что даже неверующие, испытывающие к государству только ненависть, в сердцах выкрикивают мусульманские изречения.

Сентябрь 2020

Сижу в гостях у иранской семьи в Тегеране. Родители живут в северных районах страны на каспийском побережье, но приехали погостить к дочери в столицу — она снимает простенькую квартиру, но в неплохом районе. Дочь регулярно жалуется на скучную офисную работу, маленькую зарплату и в свои 30 лет вряд ли полностью себя обеспечивает. Получать «финансовую подпитку» от родителей даже в таком возрасте — обычное дело для иранской молодежи.

Иранские квартиры, как правило, отличаются непривычно большой площадью. Нормальное жилье обычной иранской семьи — около 100 квадратных метров. Причем в центре планировки, как правило, большой зал-гостиная, где проходит большая часть жизни семьи. Там может одновременно сидеть школьник и делать уроки, пожилой родственник смотреть телевизор, мать семейства — готовить. Но площадь съемной квартиры, где мы сидим, около 50 квадратов — по меркам столицы близко к абсолютному минимуму. По ковру бегает толстенький шпиц, выпрашивая у хозяев и гостей что-нибудь со стола. Отец семейства, в отличие от матери и дочери, держит дистанцию с собакой и не дает ей к себе подходить.

— Я смотрю, вы не очень любите собак в доме, — говорю я ему. Он в ответ хмыкает.

— Да, папа! А вот почему, кстати, ты не любишь собак в доме? — бойко подхватывает наш разговор его дочь.

— Она грязная, и грязь несет в дом, — пожимает он плечами.

— Наш отец взглядов традиционных, — в голосе дочери слышится некоторый укор. Логично: в мусульманских странах часто встречается пренебрежительное отношение к собакам, хотя прямого указания на это в Коране нет. — Даже в Исламской революции принимал участие.

— Все тогда принимали участие. И я тоже, — угрюмо реагирует отец. Гордости в его голосе не слышно.

— А сейчас все жалеют, что привели к власти этих мулл! — восклицает дочь. — В ваше-то время все были религиозные, а в наше — никто.

Очень смелое заявление для страны, где атеизм официально запрещен, как и переход из ислама в любую другую религию.

— Ты правда считаешь, что в Иране нет религиозных людей? — спрашиваю я.

— Среди нашего поколения — никого. Это я точно знаю!

— Слушай, я ходил с паломниками к границе Ирака, видел там огромные