Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями - Никита Анатольевич Смагин

— Три тысячи туманов за литр.

Прикидываю в уме, сколько это по текущему курсу: получается 0,25 доллара или 15 рублей. В России за тот же объем пришлось бы отдать 43–45 рублей.

— Нет, ну ты понимаешь, что они сделали? В один момент повысили цену в три раза! — разъясняет Шахин.

Как звучат субсидии

Каждый вновь прибывший в Тегеран сразу слышит последствия местной социальной политики: они оглушают ревом множества мотоциклов. Из-за предельно низких цен на бензин «моторы», как называют мотоциклы на персидском, стали незаменимым транспортом для бедняков. Сами моторы в массе своей — старые модели, которые громко тарахтят и обильно загрязняют воздух, иранцы покупают их за 500–1000 долларов.

Социальная политика пронизывает повседневность сверху донизу. Рядовой иранец заправляет машину субсидированным бензином, платит по счетам за субсидированные электричество и воду, покупает хлеб из субсидированной муки. Разумеется, это сказывается на ценах: иностранцу в пересчете на доллары они могут показаться смешными, особенно если приехать в страну после очередной девальвации национальной валюты. В конце 2010-х и начале 2020-х в хорошем ресторане в столице можно было плотно поесть за 10–15 долларов, полтора часа поездки на такси из аэропорта до отеля обходились не дороже шести долларов. Но сами иранцы совсем не считают эти цены низкими, поскольку зарплаты у них тоже не самые высокие.

Субсидиями бонусы, которые гражданин получает от государства, не ограничиваются. Власти выделяют деньги для покрытия значительной части медицинских страховок, внедряют программы беспроцентного (или около того) кредитования для покупки жилья, продают отечественные автомобили по фиксированным ценам. Школьное образование бесплатно полностью, а высшее — примерно наполовину: в государственных вузах все студенты обучаются на бюджете. С момента Исламской революции 1979 года именно на социальную политику всегда приходится самая большая доля в расходах госбюджета — в среднем около 50%.

В Исламской республике людям помогают не только власти, но и другие институции, в первую очередь религиозные, начиная от мечетей и заканчивая огромными фондами (перс. «боньяд»). Благодаря собственным бюджетам, не облагаемым налогами, они ведут самостоятельную масштабную социальную игру. Формально боньяды — частные независимые организации, но на деле структуры полугосударственные: одни фонды близки КСИР, другие — религиозным деятелям или иным силам внутри системы Исламской республики.

Самая распространенная исламская социалка — раздавать бесплатную еду нуждающимся у мечети. Кроме того, одним из первых начинаний со стороны фондов стала выплата пенсий ветеранам ирано-иракской войны и пособий их семьям. Также боньяды дают работу миллионам людей, поскольку владеют серьезными компаниями в разных сферах: транспорте, металлургии и нефтехимической промышленности, строительстве, сельском хозяйстве, отельном бизнесе и так далее. Фонды обеспечивают страховки, выплату зарплат и пенсий. При этом приоритет при приеме на работу в компаниях, связанных с боньядами, зачастую отдают ветеранам военных действий и их родственникам или выходцам из других слоев населения, нуждающихся в поддержке. Наконец, есть совсем специфичные проявления социальной политики. Например, фонд «Боньяд-е мостазафан» (о нем подробнее ниже) периодически оплачивает долги заключенных, которые оказались за решеткой из-за невыплаченных кредитов.

Но иногда усилий и частных, и государственных благотворителей становится недостаточно — тут-то и начинаются проблемы.

15 ноября 2019 года. День

— Ты посмотри, как они это сделали. В пятницу утром, в единственный выходной, объявляют, что цены выросли в три раза! Пытаются привлечь меньше внимания. Но у них ничего не выйдет. Люди этого не потерпят, — рассуждает Шахин.

Мы втроем сидим на большом балконе его светло-желтого кирпичного двухэтажного дома в горах. Температура здесь градусов на десять ниже, чем в Тегеране, расположенном в сотне километров отсюда, то есть на улице чуть ниже нуля. Вершины гор вдали совсем белые, но тут, на высоте полутора-двух тысяч метров, снег только выпал и лежит тонким слоем. На балконе горит очаг, сооруженный из внутренностей стиральной машины, — с ним теплее. Кроме того, Шахин наготовил какой-то бурды, которую он называет «шараб-е сиб» («яблочное вино») — что-то вроде самодельного сидра. Сегодня он вдруг обнаружил, что напиток получается еще вкуснее, если его подогреть. Так что пока в столице зреет народный гнев, мы в одеялах и шапках греем на боку бывшего барабана от стиральной машины железный чайник с варевом, которое на вкус напоминает слабоалкогольный фруктовый чай.

— Послушай, ты же жил за границей, — говорю я Шахину. — Ты же знаешь, сколько должен стоить бензин. Даже нынешние три тысячи туманов — это ерунда. Бензин не может стоить так дешево. Да и к тому же власти четыре года цены на него не поднимали.

— Да, но для рядовых иранцев это совсем не дешево. Им нужно кормить семьи, инфляция и так рекорды бьет из-за санкций. А тут твое собственное правительство поднимает цену сразу в три раза!

— Они сами загоняют себя в эту ловушку, — вмешивается Хосров. — Каждый раз президент приходит к власти и говорит, что цены на базовые товары останутся прежними. Они боятся их поднимать, потому что знают, как народ отреагирует. Тянут, ждут подходящего момента, а потом оказывается, что тянуть некуда.

— Вот в России, например, тарифы растут каждый год, но понемногу. Люди уже привыкли и не так возмущаются, — вставляю я. А Хосров продолжает:

— Рухани хотел дождаться подходящего момента, когда санкции снимут и люди начнут жить лучше. Тогда и рост цен был бы не таким болезненным. Санкции сняли, но сразу народ улучшений не почувствовал, поэтому они побоялись повышать. А потом пришел Трамп и все планы посыпались.

— Но там же не просто в три раза повысили. Они говорят, каждый сможет покупать 60 литров по льготной цене — 1,5 тысячи туманов за литр, — говорю я.

— Что ж, это лучше, чем ничего, — отвечает Хосров. — Я в среднем расходую 100–200 литров в месяц.

— А я все равно не смогу покупать по льготному курсу. Нужна топливная карта, ее выдают только владельцу автомобиля. А моя машина оформлена на отца, он умер давно, — говорит Шахин.

— А что же ты не переоформишь на себя? — спрашиваю я.

— Да там надо налоги платить, да и мороки с этими документами много…

Хосров с удовольствием отхлебывает из кружки наш оранжевый «чай» и говорит «хубе!» («хорошо!»), кивая на чайник. С гладко выбритой лысиной и пышными усами он напоминает мексиканца.

— Слушай, Хосров, мне Шахин рассказывал, твой отец был марксистом, — я решаю сменить тему. — Он состоял в «Туде»[16]?

— Не, просто был леваком. У них была одна малоизвестная группа единомышленников, вот в ней он и состоял.

— И что с ним стало? Сидел в тюрьме?

— Нет, все нормально с ним. Жив-здоров. Их кружок был не особенно активным,