Преследование - Бренда Джойс

Она давным-давно усвоила этот горький урок.

Амелии нисколько не полегчало. В ее душе было слишком много тревоги — и слишком много вопросов, оставшихся без ответа.

Они пришли за ним.

Он услышал тихие твердые шаги и пришел в ужас. Он вцепился в прутья решетки тюремной камеры, убежденный, что уж на сей раз спастись не удастся. Его схватили. Он быт в списке проклятых. Его вот-вот отправят на гильотину…

И страшные картины стали вспыхивать перед мысленным взором: он видел невинных, стоявших на коленях перед гильотиной, одни метались в истерике, другие безмолвно и мужественно ожидали своей участи. А потом в памяти воскрес образ осужденного, который всего несколько дней назад был его другом. Бесстрашно прошагав по залитым кровью ступеням, смельчак крикнул в толпу:

— Не забудьте показать мою голову народу!

Кровожадная толпа разразилась одобрительными возгласами, но он едва сдерживался от рыданий. Он хотел плакать, но не смел, ведь рядом стоял Ляфлер, внимательно наблюдавший за ним в надежде уловить хоть малейший признак слабости…

Он вскрикнул, заметив Уилла, поднимавшегося по насквозь промокшим от крови ступеням. Из груди вырвался пронзительный вопль.

Огромное железное лезвие гильотины опустилось. Хлынула кровь, застилая его взор, и в этот момент громко заплакал младенец.

Задыхаясь и обливаясь потом, Саймон Гренвилл резко сел, вытянувшись. Он обнаружил себя на диване в гостиной своих личных покоев, а не стоящим среди шумной толпы на площади Революции — месте, в котором Уилл никогда не был!

Саймон застонал, в его висках гулко бился пульс, когда ребенок заплакал еще громче. Гренвилл почувствовал, что его лицо залито слезами, и вытер щеки рукавом. Потом кинулся к ночному горшку и беспомощно исторгнул из себя содержимое желудка, главным образом шотландского виски, который он пил начиная со вчерашних похорон.

Когда же прекратятся эти ночные кошмары? Он провел в тюремном заключении три месяца и шесть дней; его выпустили на свободу к началу судебного процесса по делу Дантона, чтобы он мог присутствовать на разбирательстве. В ту пору Саймон готовился уехать из Парижа в Лондон. В прошлом году Жорж Дантон стал придерживаться умеренных взглядов и прислушиваться к голосу разума, но это лишь подстегивало Робеспьера и в конечном счете привело к кровавой развязке.

Саймон не хотел, просто не в состоянии был вспоминать, как беспомощно стоял в толпе, притворяясь, будто с восторгом рукоплещет казни, тогда как на самом деле чувствовал себя так омерзительно, что едва сдерживал позыв к рвоте.

Позже, в расположенном неподалеку трактире, якобинец купил Саймону бокал вина, рассказывая, как он рад, что Анри Журдан отправляется в Лондон. Лучшего времени для этого не найти, заверил якобинец. Союзнические рубежи протянулись с запада на восток от Ипра до Валансьена и дальше к реке Маас, Намюру и Триру. В ближайшее время французы рассчитывали вторгнуться в Бельгию. И Ляфлер украдкой сунул в руку Саймона какой-то список.

— Это ваши лондонские контакты.

Саймон в самый последний раз перед отъездом заглянул на свою квартиру — и обнаружил там одного из тайных агентов Уорлока. На какое-то мгновение Гренвилл решил, что его раскрыли, но вместо этого ему сообщили о смерти жены…

Саймон поднялся, пошатываясь, — он все еще не отошел от обильных возлияний. И это состояние его вполне устраивало. Он подошел к буфету и налил себе еще виски. Младенец продолжал надрываться в плаче, и Саймон выругался.

У него хватало проблем и без этого окаянного ребенка. Гренвилл ненавидел этого младенца, но не настолько, как ненавидел самого себя.

Но он избежал гильотины. Сколько французских политзаключенных могли бы сказать о себе то же самое?

Саймон думал о своих родственниках в Лионе, ни одного из которых он даже никогда не встречал. Теперь все они были мертвы, некоторых погубила месть, которая выплеснулась на улицы Лиона, когда комитет приказал уничтожить мятежный город. Кузен Саймона, настоящий Анри Журдан, оказался среди погибших.

Гренвилл четко осознавал, что находился в опасном положении.

Один неверный шаг мог грозить поражением, причем он мог оказаться как в тисках своих французских руководителей, так и в руках Уорлока.

Граф Сент-Джастский был хорошо известен. Поэтому, встречаясь со своими якобинскими связными, ему следовало быть крайне осторожным, чтобы никто его не узнал. Ему придется тем или иным способом менять наружность — отращивать бороду и волосы, носить бедную одежду. Вероятно, он мог бы даже воспользоваться мелом или известью, чтобы нарисовать на лице шрам.

К горлу снова подкатила тошнота. Если Ляфлер когда-нибудь узнает, что он — Саймон Гренвилл, а не Анри Журдан, он неминуемо окажется в опасности — точно так же, как и его сыновья.

Саймон не питал ни малейших иллюзий по поводу того, как далеко могли зайти радикалы. Он собственными глазами видел, как на гильотину отправляли детей, потому что их отцов признали предателями родины. Прошлой осенью наемный убийца пытался расправиться с Бедфордом прямо у его собственного дома. А в январе было совершено покушение на военного министра, когда тот садился в свой экипаж у здания парламента. Теперь в Великобританию хлынул поток эмигрантов: люди пускались в бега, опасаясь за свои жизни. Разве мог Саймон в подобной ситуации думать, что его сыновья — в безопасности?

Все вокруг знали, что Лондон полон доносчиков и шпионов, и совсем скоро там предстояло появиться еще одному тайному агенту.

Террор стремительно распространялся, завоевывая все новые пространства. И сейчас эта подколодная змея жестокого режима вползла в Великобританию.

Саймон опрокинул в себя половину виски. Он не представлял себе, как долго сможет вести эту рискованную двойную игру, сохраняя голову на плечах. Ляфлер жаждал получить информацию о военных действиях союзников как можно быстрее — до предполагаемого вторжения во Фландрию. А это означало, что Саймон должен немедленно вернуться в Лондон, ведь здесь, в Корнуолле, он не сможет узнать никакие чрезвычайно важные государственные тайны.

Но он был патриотом. Так что ему стоило вести себя крайне осмотрительно, чтобы не выдать врагам какие-либо сведения, действительно важные для союзнических войск. И в то же самое время Уорлок хотел, чтобы Гренвилл разузнал все тайны французов, которые только мог. Уорлок даже мог пожелать, чтобы Саймон вернулся в Париж.

Положение действительно было в высшей степени опасным. Но в конечном счете ему придется совершить то, что он должен сделать, подумал Саймон, потому что он решительно настроен защитить своих сыновей. Он умер бы за них, если бы это потребовалось.