Латинист - Марк Принс

появилась морщина, которой он раньше не замечал. — На Пасху собираюсь. В семействе большой обед наметили. И кто будет готовить, как вы думаете? — Она кивнула в сторону столовой, протянула Крису зажигалку. — Не любит мать, чтобы я без дела болталась.

Крис попытался вспомнить подходящую к случаю поговорку, но ничего не вышло. Вечный слуга? Что-нибудь про матерей? Дети таких-то? Скромное предложение?

— Ясно. А у меня, когда домой приезжаю, все наоборот.

— Оно и понятно.

— Мама болеет.

— Ох, бедняжка.

— Зато на побережье в этом году наверняка будет красиво, — добавил он.

Тут из дверей вышел Лиам и, улыбаясь, посмотрел, как Крис ведет беседу. Блин горелый. Бетани начала что-то отвечать, но Крис отвернулся и заспешил к выходу.

Вышел с территории колледжа, потом по Брод-стрит, оставил в стороне Крытый рынок, где царили на своих малых тронах мясник и флорист, и двинулся к дому под удлиняющимися послеполуденными тенями. Продуктивный день! Слишком он часто линяет от своих обязанностей, это уже становится небезопасно. Ведь Лиам далеко не первый. Тем не менее Крис чувствовал особую легкость, свободу от бремени повседневных преподавательских и административных забот. Бодро вышагивал по Ботли-роуд, будто проглотил тонизирующую таблетку. Купил в «Баттери» сэндвич, съел его, добравшись до дома, — вощеная обертка в жирных пятнах от майонеза шуршала в пальцах. Открыл окно, как всегда порадовавшись, что в раму вставлен свинцовый противовес, — тем же самым для него поначалу была и Диана — противовесом, который тянул вверх его работы, помыслы, стремления, а потом — это-то он понимал — ему полагалось стать противовесом, вот только Диану он потащил не вверх, а вниз, точно карман, набитый камнями, или жилет с шарикоподшипниками.

Похоже, теперь он проделывает то же самое с Тессой — прикладывает к ней силу, направленную вниз. Нет, Крис не согласен с подобным суждением. Марий и в антологиях малых поэтов-то почти не представлен; стишки средненькие, да еще и написаны почему-то хромым ямбом, а в корпусе сплошные пропуски и лакуны. От Вергилия и Овидия сохранились десятки тысяч строк, от Мария хорошо если сто пятьдесят. Тесса полагала, что один из его фрагментов — это первый литературный отклик на тему Дафны и Аполлона у Овидия, монолог, написанный, по всей видимости, от лица Дафны. Крис же видел тому единственное доказательство: ее собственную предвзятость. Кстати, в телефоне у Тессы был отдельный документ, где она записывала собственные впечатления от Дафны и Аполлона, очень личные гипотезы касательно того, почему ее так поразила эта сюжетная линия, что для нее значил этот отрывок, как он ее изменил, когда она впервые прочла его в подростковом возрасте. Год за годом она добавляла новые толкования, но не в жанре научных дебатов, а в форме летописи своего личного восприятия этого фрагмента в каждый отдельный период своей жизни. Перелистывая эти заметки, можно было отследить собственный ее психологический рост, развернутый во времени. Разумеется, если первое прочтение некоего отрывка так разбередило человеку душу, он заинтересуется первым литературным откликом на этот отрывок, буде такой существует. Отсюда ее интерес к Марию. А теперь она пришла к убеждению, что все его стихи просто блеск (включая совсем нечитабельную бредятину), и, более того, она мысленно связывала его с древним римским портовым городом Остией.

Крис ничего этого не видел. Доказательства неубедительные. А человеку вроде Тессы, с хрупкой психикой — никогда он не забудет, как она тряслась в щитовой в Эдинбурге за несколько секунд до того, как произвести настоящий фурор, — сквозь всю эту мешанину из ачтоесли и вдругможет недолго скатиться в бездну серьезных психологических проблем. Когда у тебя на руках этакие низкопробные малопонятные фрагменты стихотворений, чем больше ты над ними сидишь, тем старательнее вычитываешь в них несуществующий смысл. Крис уже видел такое, когда учился в аспирантуре в Кембридже. Джордж Бейл, который тогда был его близким другом и тоже обладал хрупкой психикой, зациклился на стихотворении «Culex», какой-то невнятице из «Appendix Virgiliana», подлинное авторство неизвестно. Давший стихотворению название culex, «муравей» на латыни, представлял собой насекомое, случайно убитое крестьянином и являющееся ему потом из загробного мира. Разумеется, не этот стишок довел Джорджа до нервного срыва, он скорее стал внешним проявлением внутреннего сбоя, потенциальным инструментом умственного распада, но Крис впоследствии корил себя за то, что так или иначе содействовал этому процессу. Джордж попытался покончить с собой. Теперь все с ним, понятное дело, в полном порядке. Выдающийся литератор. А что до «Culex», то на него, насколько Крису известно, Джордж больше ни разу и не взглянул. И все же воспоминание о разлапистом пятне крови на половице кембриджской квартиры Джорджа — Крис помогал его родителям вывезти вещи, пока тот отлеживался в больнице, — так и стояло перед глазами.

Подул ветерок, разметал несколько страниц по гостиной, хотя основные свои труды Крис, как правило, утяжелял кружками и блюдцами — все пресс-папье умыкнула Диана. Нет, несколько штук еще здесь. Аполлон и Дафна — подарок от Тессы, привезенный с летних каникул в Риме, когда он выбил для нее грант на поездки, к большому огорчению Лиама. Эта статуэтка удерживала на месте пачку переписки с библиотечным комитетом — Крис прекрасно знал, что директору Бодлианы решительно наплевать на его мнение. Накопившиеся протоколы заседаний, резолюции, неоднозначные предложения младших преподавателей Крису отсылали как председателю комитета, и они лежали под спудом, не требуя решительно никакого его внимания. Он был мастером по части нахождения синекур — еще одно качество, необходимое отличному, но не выдающемуся ученому. У выдающихся не было нужды гоняться за синекурами, они отказывались входить в комитеты и жили своей жизнью, и никто к ним с этим не приставал. Крис заметил, что на лбу, овеваемом ветерком, образовалась пленка пота, и вспомнил, что именно он ищет: настоящее рекомендательное письмо для Тессы.

Он поднялся к себе в кабинет, подошел к шкафу. Пальцы, все еще жирные от сэндвича, не сразу повернули ключ, никогда не покидавший замочной скважины, однако со второго раза замок открылся, и Крис начал просматривать досье Тессы. Нашел первое письмо, посмотрел на телефон. «Пожалуйста, давай поговорим». Он нажал на «отправить».

* * *

— Профессор Хиггинс? — произнесла в трубку Тесса.

— Да нет, Фиби.

Тесса узнала голос, одновременно высокий и хрипловатый — такой шершавый велюр.

— Фиби, — повторила Тесса. — Простите, что беспокою. — Нужно было продолжить расследование, не поставив при этом под удар свое будущее. — Спасибо, что перезвонили, — добавила она. — Мне так было хорошо с вами в Эдинбурге, я все собиралась выйти на связь, ну а потом, как вы, наверное, знаете,