Уральский следопыт, 1979-01 - Журнал «Уральский следопыт»

понедельник случилось так, что Агейкин в обычное свое время до мастерской не дошагал. В проходной его остановила вахтерша и передала просьбу тотчас зайти к главному инженеру. Вернулся он оттуда через час, если не более того, и удивился: Игорка был не один, рядом с ним сидела Таня в синем коротком платьице, они оба склонились над чем-то и так были увлечены, что не услышали его прихода. За последнее время такое с Игоркой не происходило, потому что однажды он был предупрежден, что рабочее время – это рабочее время, ценность и достояние, и оно должно быть используемо только по прямому своему назначению. Никакого баловства! Никаких отвлечений! Без всягих отпрашиваний! Если же – что возможно редко выкроится свободный пяток минут, пусть пол-часа, штудируй описания, схемы, повторяй инструкции, вороши справочники, совершенствуй порядок на верстаке и внутри его или обихаживай оборудование, которого везде, слава богу, предостаточно! Это закон! Это главная рабочая формула! Это жизненное правило каждого настоящего рабочего!

– Ясно, – без энтузиазма согласился тогда парнишечка, но кредо мастера принял.

Теперь же они с девчонкой были заняты явно чем-то отвлеченным, но к тому, видимо, были очень веские причины, и Агейкин не стал кричать, хотя в другое время, может быть; и пошумел бы из-за пустяка даже.

Подойдя ближе, он под склоненными головами парня и девушки с переплетшимися их волосами увидел, что на розовой большой ладони его ученика, в мягкой и широкой ее ямине, сидела узкая яркая жужелица, она отливала медью, зеленью, коричневато-золотистой желтизной, покачивала серебристыми усиками, словно ощупывала теплую ладонь ими, ее крылышки чуть вздрагивали, слегка раскалываясь, но она никак не могла раскрыть их.

«Опять заполонил насекомого», – было подумал Агейкин, но тут на него глянул Игорка и тихо приказал Тане:

– Пересади.

Ее белые пальчики бережно взяли жужелицу за сухие бока, перенесли на коричневую фибровую пластинку, отороченную по краям барьерчиком из латуни. Потом Таня сжала пластинку с боков ладошками, рука Игорки оказалась под этой площадкой, и жужелка, вдруг вздрогнув, все так же качая усиками с еле приметными шаричками по концам, поползла, сделав по фибре круг, приблизилась к краю так, что усики и длинная, отливающая металлической зеленью головка повисла над бездной, поколебалась немного, разломила крылышки с тихим сухим треском и широко раскрыла их. Еще секунда и насекомое, расправив прозрачные подкрылышки, полетело бы на свет окна, к форточке, к майской свободе, к травянистым полянам и унавоженной сырой и теплой земле…

Однако насекомое поколебалось и сложило надкрыльники, оно не полетело потому, что, как понял вдруг Агейкин, у него не было суховато – прозрачных, иссеченных жилками настоящих крылышков, а они только примерещились ему. Была эта бронзовая зеленовато-золотистая жужелица тою конструкцией, которая рождалась и вылеживалась под капроновой крышкой.

Игорка поднял смущенные и счастливые глаза, ничуть не похожие на те равнодушные, с которыми привел его сюда Агейкин, и сказал:

– Глянь сюда, мастер, что мы с Танюшей наробили…

Он был доверчив, как маленький, этот парнишечка.

– А чтобы эту вот патину на крылышках навести, – защебетала торопливо девчонка, словно чувствуя себя виноватой, что вот занимает у людей время, – уж я помаялась, уж поискала реактивов… Даже старинные рецепты патинирования бронзы применяла… Патина – это…

Она путанно и длинно начала объяснять, что патиною зовется естественный налет на старой бронзе, что его можно получить и искусственным путем, как будто и сам Агейкин того не знал.

Игорка осторожно взял жужелицу правом рукой и положил ее на подставленную ладонь мастера, в левой руке его блеснул полированным стальным полюсом мощный круглый магнит.

Конечно, теперь не стоило труда догадаться, что и ползала жужелица по фибровой поляне, и шевелила усами, и надкрыльники расправляла она, управляемая этим магнитом, хотя, допустим, и не знал точно Агейкин, как это там внутри у нее все срабатывает, не иначе за счет притяжения к магниту того самого брусочка, назначение которого озадачивало матера. Был понятен теперь и секрет в Танюшином кулачке – она обрабатывала крылышки, а Игорка долго отвергал ею достигнутые результаты.

Да, это дело десятое. Посмотрит потом механизм – уразумеет, первым же делом было то, что узнал Игорка таинственную силу рук своих, поверил в них, хотя и сам удивлен ими, а еще – то – выдержал он сам перед собой особый экзамен.

Знал теперь Агейкин, что определилась теперь и жизнь Игорки, что будет тоже мастер, раз уж удивлен собой и готовую работу учителю кажет…

«На добрую намять…»

Зоряна РЬIМАРЕНКО

Автограф учителя

Педагогический стаж Ольги Арсеньевны Шеиной – ровно полвека. Она стала учительницей еще перед революцией – в 1916 году. Больше шести десятков лет хранится у Ольги Арсеньевны редкая бажовская фотография. Совсем молодой еще Павел Петрович, с темной шелковистой бородкой и грустными добрыми глазами… На обороте надпись: «Семеновой О. на добрую память о бывшем учителе. Пав. Бажов. 1914 г.» Семенова – это девичья фамилия Ольги Арсеньевны – познакомилась с Бажовым, когда была еще ребенком. Вот ее воспоминания:

«Павел Петрович жил в четырех кварталах от нашего дома и всегда ходил на работу в духовное училище по нашей улице – это улица Степана Разина, а тогда называлась Спасской.

По утрам я оставалась дома с бабушкой, и мы с ней любили смотреть в окно, наблюдали, кто идет да что везут. Помню, только сядем у окна после утреннего чая, а бабушка и говорит: «Вот сейчас пойдет Павел Петрович в свое училище учить мальчиков…» И верно, проходит несколько минут, и уже слышно, как стучит по тротуару его тросточка. Я высовывалась из окна и громко здоровалась. Павел Петрович поворачивался и глуховатым своим баском отвечал мне: «Здравствуйте здравствуйте». Это утреннее приветствие вошло уже в привычку.

Павел Петрович часто заходил в наш двор. У нас во флигеле жили тетя Маша и дядя Вася (Мария Петровна и Василий Антонович Чистяковы). Не знаю, были ли они ему родственники или просто знакомые – они из Полевского приехали, но Павел Петрович их часто навещал Я любила открывать ему ворота Он бывало, улыбнется, потреплет меня по плечу, даст конфетку…

Через несколько лет я поступила в женское епархиальное училище, куда к тому времени из екатеринбургского духовного училища перешел Павел Петрович. Несколько лет он был моим учителем по русскому языку. Объяснял урок Павел Петрович очень просто, доступно, так то, мне кажется, самый бестолковый ученик мог понять. Он был очень строгим и требовательным, хотя никогда не повышал голоса. Когда он был на нас сердит, чем-то недоволен, он просто хмурился

Однажды Павел Петрович меня очень долго не спрашивал, а потом вызвал, уже в конце четверти: «Ну что вы знаете?» Я