Сказка про Ливень - Алина Андреевна Верходанова

не знает о том, что у него есть некто Оля, которая ему, в общем-то, никто. За все слова, но главное за то, что все эти слова были ложью, насколько бы сильно он в них не верил. Она хотела прийти к нему в квартиру и позвать ее по имени: «Анжелика, — сказала бы она, — Анжелика, беги от него. Со скоростью голодного гепарда беги от него. Потому что я его уже испортила. Я испортила замечательного мужчину. Настоящего волшебника. Я его испортила и выкинула за ненадобностью. Я последняя сволочь. Я себя ненавижу». Нет, так бы она ей не сказала. Так она говорила своему отражению в зеркале. А потом она вышла в туман и отправилась в совсем другую квартиру.

***

Я звонил по ее телефону в сотый, в тысячный раз с тех пор, как она сказала, что не хочет больше меня ни видеть, ни слышать. И она не брала трубку. Это, очевидно, было логичным и последовательным поведением. Она не хотела говорить со мной, ее телефон высвечивал мое имя на дисплее, она не брала трубку. Просто, понятно, доступно.

Вся проблема в том, что Л., сколько я ее знаю и насколько я ее знаю, а знаю я ее довольно давно и не так уж и плохо, так вот. Л. никогда не относилась к людям, поведение которых можно хотя бы с натяжкой охарактеризовать как «логичное», «понятное» и, не дай Бог, «последовательное». Хотя говорят, что люди меняются, и я, скорее всего, в это верю, хотя все еще не уверен, хорошо ли это. Но сейчас не о том.

Я знал, что мне не надо за нее волноваться. Даже не беря во внимание пробежавшую между нами черную пантеру, что само по себе, конечно, проблематично, просто Л. не раз и с определенной периодичностью уходила в загулы, запои, да и просто уходила от реальности. Словом, мне не надо было за нее волноваться.

Но я за нее волновался. Как и всегда, впрочем.

И вот я стучу в ее двери. Я знаю, я готов стучать день напролет, потом ночь. Я почему-то уверен, что она дома. И я стучу. Я готов к осаде. Но мне не пришлось — мне открыли буквально через пару мгновений. Не Л., совсем другая женщина. Но все-таки мне открыли. Я уже видел ее раньше, я не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах, но я точно ее видел. И стоял, открыв рот, как идиот. Я хотел сказать: «Здравствуйте», я хотел сказать: «Добрый день», я хотел сказать что-нибудь. Я хотел спросить: «Где Л.?», узнать, можно ли ее увидеть, а еще «Мы раньше встречались?» и «Мы знакомы?». Но я потерялся где-то среди этих фраз. Я потерялся где-то и просто стоял, уставившись на нее, открыв рот, как идиот, и молчал.

Она посмотрела на меня какое-то время и усмехнулась.

— Вы что-то хотели или просто так стучите? — это был явный сарказм, и я мог бы обидеться, но я не услышал в ее голосе ни издевки, ни злости — ничего. Это был сарказм, но она мне нравилась. И я знал, что стою перед ней, как идиот. И я просто сказал:

— А, простите, я хотел просто увидеть Л.

Она оглянулась через плечо, хотя мы оба знали, что она там ничего не увидит — у нее за спиной был короткий узкий коридор, и я видел, что там никого нет.

— Знаешь, — сказала она не слишком уверенно, — Сейчас не лучшее время. Лерочка не очень хорошо себя чувствует.

Я удивился. Я действительно удивился. Не тому, что Л. нездоровилось, просто «Лерочка»?! нет, она это серьезно? Лерочка? Я смотрел на нее, как — да я не знаю, как я на нее смотрел, просто Лерочка?! Стоило Л. назвать Лерой — можешь разворачиваться и уходить как минимум на месяц — раньше она все равно не скажет тебе ничего, что не вырежет цензура. Лерочка? Что это за женщина?! Я точно видел ее раньше…

Она все еще смотрела на меня и улыбалась. Очень мягко. Очень спокойно. Видимо, она знала, что именно вызвало такой эффект, видимо она знала о своей маленькой прерогативе, она знала, что больше никому это не позволено. Но кто она.

— Мне, мне очень надо ее увидеть.

Она перестала улыбаться. Она просканировала меня взглядом. Ощущение было такое, словно я за секунду сделал кардиограмму, МРТ, ФГС, зондирование, флюорографию и кучу другой дряни. Надо попросить ее связаться с моим доктором — пусть сравнят результаты, но это не главное. Главное — она отошла чуть в сторону, пропуская меня внутрь.

Л. сидела в углу под окном у батареи, обхватив колени руками. В волосах сходу я насчитал три карандаша, потом нашел еще два. Ее взгляд пугал меня до смерти — его не было. Ее не было рядом, ее не было в этой комнате, ее не было в этой реальности. Я уже видел похожее в ее глазах, но это. Это было слишком. Женщина подошла и села рядом с ней, положив голову ей на плечо. Л. плакала. Я стоял, глядя на нее, и не верил своим глазам.

И повсюду была Ольга. Повсюду по комнате были разбросаны эскизы и наброски женских лиц и все они были Ольгой. В разных вариациях: более похожие, менее похожие, такие, что в точности могли соперничать с фотографиями, а на некоторых я ее еле узнавал, но это была Она.

Я подошел и сел рядом с ней, стараясь попасть в поле ее зрения, стараясь попасть в ее глаза. Л. не хотела меня видеть, но я был настойчив. Она сказала:

— Я не могу ее нарисовать.

— Кого?

— Твою Ливень. Я не могу ее нарисовать. Я вижу ее. Вот здесь, — она коснулась искусанным ногтем своего виска несколько раз, повторяя «Вот здесь», пока та женщина, что сидела рядом, не убрала ее руку. — Я вижу ее, но на бумаге… на холсте, на кончиках моих пальцев. Ольга.

Я молчал. Что я мог сказать. Я просто был виноват перед ней. Я был виноват.

— Я устала.

Она смотрела прямо в мои глаза и повторяла: «Я устала». Много раз. Очень много раз. Мне казалось, что она сходит с ума. Не сходит — уже сошла. И мне было страшно.

Женщина гладила Л. по волосам, вытаскивая карандаши. Я молчал. Она заплакала. Я коснулся ее руки, она вздрогнула и захлебнулась слезами навзрыд. Она плакала. Плакала, когда женщина собирала кусочки бумаги по комнате в мусорные