Костяной браслет - Кевин Кроссли-Холланд

— Это дом ярла Рогнвальда, — пояснил Бруни. — Он правит городом. Рыжий Оттар тебе рассказывал.

Сольвейг улыбнулась и похлопала себя по лбу:

— Да? Боюсь, что эль говорил громче, чем Оттар.

— А ты знаешь, почему русы стали христианами?

— Я и не знала, что они христиане.

— Мало же ты знаешь. В Киеве был конунг, который решил, что пора русам выбрать себе веру.

— Зачем?

— Хватит меня перебивать, — брюзгливо оборвал ее Бруни. — Я собирался рассказать об этом позднее. Ну да ладно. У шведов, финнов, балтов, славян, булгар, хазаров и арабов были свои боги. И этот конунг, его звали Владимир, отправил посланников в разные страны, чтобы узнать их веру. Они поскакали в Азию, переплыли Великое море. Когда они вернулись, конунг послушал их рассказы и решил, что ислам — вера арабов — подходит им лучше всех прочих.

— Почему? — снова не удержалась Сольвейг.

— Но когда послы сообщили ему, что последователи веры сей не пьют жидкостей, которые перебродили или были каким-либо образом очищены…

— Что?! — изумился Вигот. — Они не пьют эля?

— Нет, ни эля, ни сидра, ни вина. Ничего хмельного.

— А что же они тогда пьют?

Бруни пожал плечами:

— Затхлую воду. Молоко.

Сольвейг и Вигот медленно покачали головами.

— Когда об этом услышал Владимир, он тоже покачал головой и сказал, что вера, запрещающая эль, никуда не годится.

— В Норвегии тоже так думают, — сообщила Сольвейг.

— И тогда посланники, вернувшиеся из Миклагарда, — Сольвейг навострила ушки, — рассказали конунгу, сколь великолепно святилище христиан, великий храм Святой Софии, и как пышны все обряды, что в нем совершаются. Вот что они сказали: «Не найдется на земле ни красоты, способной затмить эту, ни блистания, свету этого храма подобного». — Глаза у девушки засияли. — Так конунг Владимир решил, что русы должны принять христианство. Но не сомневайся, старых богов они тоже чтут. Я даже слышал слово, придуманное специально для этого, — «двоеверие». Земля двух вер.

Стоило Сольвейг наклонить голову перед притолокой и ступить в обшитую бревнами клеть, как она почувствовала, что попала в волшебный мир.

Внутри было жарко и душно; потолки и стены были закопчены, и все покрыто сажей, и всюду, в каждом уголке, лежали сокровища, каких она еще никогда не видала.

Тут — россыпь стеклянных бусин, голубых, словно незабудки, и зеленых, точно мох, жемчужных и цвета шафрана… Там — глыба янтаря, огромная, размером с колено. Вот гора заклепок, а вот — два серебристых березовых лукошка.

Сольвейг едва успевала разглядеть одно, как глаза тут же влекли ее к другому. Она едва дышала от восторга и с радостью согласилась бы провести в этом чудесном месте всю свою жизнь.

Слышно было, что внутри избы кто-то двигается, затем обтрепанная занавесь, отделявшая мастерскую, распахнулась, и к гостям выскочил — как из лука выстрелил — невысокий худощавый мужчина; его голова была слишком велика для такого тела. На лице его сияла широкая и добрая улыбка, белки глаз отливали розовым.

— Олег! — воскликнул Бруни.

— Бруни! — воскликнул Олег.

Они обнялись. Не разжимая объятий, оглядели друг друга и рассмеялись.

Бруни указал на своих спутников:

— Вигот. Сольвейг.

— Добро пожаловать! — ответил Олег. — Муж… жена… — Он умильно заулыбался и медленно сцепил пальцы в замок.

— Нет! — вскричала Сольвейг. — Нет, мы не…

— Не что? — спросил Вигот.

— Мы не муж и жена, — ответила девушка, чувствуя, что щеки ее багровеют. — Он думает, что мы вместе.

Вигот в ответ расхохотался.

— Все умоляет взять ее в жены, — обратился он к Олегу.

— Мои юные друзья уже слышали о тебе, — снова заговорил Бруни. — О кузнец из кузнецов!

— Да брось ты, — ответил тот.

— Всякий, кто желает научиться ремеслу, должен поработать с тобой. Хотя, конечно, из женщины хорошего резчика не выйдет.

— У меня двое учеников. Вполне достаточно.

Сольвейг заметила, сколь неугомонен был Олег: то возьмет что-нибудь, то положит обратно, примется сдувать сажу, одернет рубаху… словно ни мгновения не может постоять спокойно.

— Сольвейг хочет учиться, — поведал ему Бруни.

Олег улыбнулся ей. Она увидела, что, хотя белки его глаз покраснели от сажи и беспрестанного трения, радужки были коричневыми и блестящими, словно лесной орех.

— Одному — отважным воином быть, другому — успех на доске для игр, иному — боев рукопашных жар… — добродушно произнес он.

— Это про тебя, Вигот, — упрекнула того Сольвейг.

— А кому-то — соколов приручать, — продолжил Олег. — Есть люди искусные в ремесле. Я тут подумал… ведь мастерская — это место встреч.

— Как так? — спросила Сольвейг.

— Позволь задать тебе вопрос. Есть ли что-либо прекрасное, что не было бы полезным? А действительно полезное может ли быть некрасивым?

— Нет, — ответила она. — Одного без другого не бывает.

И Олег умел соединять эти два качества. Он показал Сольвейг чаши, которые только поставил на колесо во внутренних покоях. Показал резные костяные рукоятки, наконечники стрел, скобы и гвозди, резаные куски полированного янтаря, булавки…

Затем Олег нырнул рукой в карман, вытащил бронзовый ключ и отпер тяжелый деревянный сундук на петлях. В нем лежали украшения из металлов, и, как только Сольвейг увидела бронзовую брошь, она поняла: это то, что нужно. Это подарок для Эдит.

Брошка напоминала пару крошечных молотов, приложенных один к другому рукоятками. Или нет… скорее двойной крест. В головках молотков поблескивала пара серебряных глаз… Сольвейг смотрела как зачарованная.

Олег положил брошь ей в ладонь. Она ощутила ее вес, а затем, перевернув, увидела, как искусно сработана застежка.

Ремесленник забрал у нее украшение и пристально вгляделся в него. Затем положил на верстак и достал маленький молоток.

И тут же Сольвейг заметила, как притих Олег. Разговаривая, он непрестанно двигался и суетился, но стоило ему приступить к работе, как беспокойство оставило его.

Он легонько ударил по застежке, а затем еще раз, посильнее. И в третий раз.

— Вот теперь годится. Да, песни, саги, ковры, корабли, гусли и свирели, мечи, броши… для каждой вещи нужен свой особый материал, но все они должны быть сделаны с умением.

— Вот она, — сказала ему Сольвейг.

— Кто она? — переспросил Бруни. — Ты о чем?

— Спроси Одиндису! — ответила Сольвейг. А затем обратилась к Олегу: — Одиндиса придет завтра и купит эту брошь. И я тоже вернусь, если смогу.

Олег улыбнулся:

— Буду ждать вас обеих.

Сколько же ему лет? У него почти нет морщин. Но и волос тоже нет, кроме этих двух выцветших клочков над ушами. Он гибок, и движения его быстры, но в глазах прячется мудрость старика.

Рыжеватые ресницы Олега дрогнули. Он понимающе посмотрел на Сольвейг и сказал с веселым смехом:

— Сколько подумаешь, столько и есть.

Вигот купил семь бронзовых крючков, и один из ремесленников завернул их в промасленный обрывок тюленьей кожи. Бруни сказал, что пора возвращаться к лодке.

— Наш шкипер — настоящий рабовладелец, — сказал он Олегу, подмигнув Сольвейг и Виготу. — Да и Сольвейг не захочется идти по темноте с такими, как мы.

— Ей не захочется идти по темноте без вас, — заметил Олег. — Вот это уж наверняка.

— Я могу постоять за себя, — возразила Сольвейг. — Мне скоро пятнадцать!

— Вот именно, — печально улыбнулся Олег.

Затем он вложил что-то в пораненную ладонь девушки и загнул ей пальцы.

— У тебя глаза мастера. — Олег развел указательный и большой пальцы. — Двух цветов. Широко расставленные глаза мечтательницы.

Сольвейг раскрыла левую руку. На ладони покоилась фиалково-серая стеклянная бусина, тихо сияя изнутри.

— Ох! — воскликнула девушка, стараясь рассмотреть ее на тусклом свету. — Какая красота!

— Это тебе третий глаз, — тихо проговорил Олег.

— Похоже на рыбью чешуйку. Такая же тонкая, — заметил Вигот.

Сольвейг порывисто обняла ремесленника.

— Он и на мужчину-то почти не похож, — с пренебрежением отозвался о нем Вигот, когда все трое бок о бок шагали прочь из Земляного города. — Гном-переросток.

— Он самый лучший кузнец и резчик из всех, кого я видел, — возразил Бруни.

— Он мастер, каким тебе не бывать никогда, — добавила Сольвейг.

— Да он только и мечтает, чтобы поболтать о своих… штуках!

— А чего ты ждал? Мы не погоду собирались с ним обсуждать.

— Послушать его, так на свете и ничего важнее его ремесла нет.

— Так и есть, — ответила Сольвейг. — Для него так и есть.

— Для мастеров нет ничего слаще, чем поговорить о своем искусстве, — заметил Бруни. — Для них в нем таится целая жизнь.