Парикмахер - Христиан Шюнеманн

- Ах, Томас, - мама сжала мне руку. - Конечно, мы с отцом были бы очень рады, если бы ты женился на хорошей девушке или если бы за дела фирмы взялась хотя бы Регула. Да по мне пускай даже ее муж, если бы он проявил необходимые способности. Но я умею мириться с фактами, увы.

- Да, верно, ты сдаешься только тогда, когда в самом деле не видишь никаких шансов.

С триумфальных ворот на нас глянула Бавария, управляющая четверкой львов..

- Уже Максимилианштрассе? - спросила мать.

- Нет, Людвигштрассе.

Мать не терпит дискуссий, касающихся прошлого. Она всегда стремится действовать, влиять на ход событий. Возможно, именно по этой причине мы с Регулой уехали из Швейцарии и оба поселились в Мюнхене. Здесь нас ожидал относительный покой. Кроме Мюнхена я мог бы жить только в Лондоне. После долгих скитаний я бросил якорь.

Между тем мимо нас проплывали роскошные здания Национальной библиотеки и Университета им. Людвига-Максимилиана, помпезные и, на вкус Алеши, «немного скучноватые». Между ними втиснулась церковь Св. Людвига. Алеша показал мне в ней фреску «Страшный Суд», одну из трех крупнейших в мире. Он долго стоял тогда перед этой поблекшей фреской, не отрывая взора. Возможно, когда-нибудь ему не захочется уезжать из Мюнхена.

Мы остановились перед отелем «Байришер Хоф». Портье открыл перед матерью дверцу такси, носильщик достал из багажника чемодан, администратор отвесил поклон. В этом был весь Мюнхен. Я приветствовал администратора как старого дядюшку, которого раз в год встречаешь на семейном празднике. Мне показалось, что венчик его волос еще больше истончился, а лысина увеличилась. В люксе под номером 43, где, как обычно, поселилась мать, в ведерке стояла бутылка шампанского, на тарелке лежали птифурчики, к которым мать так и не прикоснется.

Я без сил рухнул на софу.

- Жара меня убивает.

- Налей себе шипучки! - крикнула мать из гардеробной.

Она развешивала на плечики свои наряды: платье с цветочками для утра, строгий костюм для визита к нотариусу, блузу с лилиями на вечер. В чемодане еще лежал купальник с розами и розовая резиновая шапочка. Мать любит цветы. Я поднял бокал и пожелал ей всего наилучшего. Она чуточку пригубила шампанское и огляделась вокруг.

- Я с удовольствием сюда приезжаю, в мою маленькую двухкомнатную квартиру. Тут все под рукой, не нужно ни о чем заботиться. Ни о проржавевших водосточных трубах, ни о неплотно закрывающихся оконных створках, ни о чем. И никакой работы. Кстати, в бассейне ты можешь взять напрокат плавки.

- Мне надо возвращаться в салон.

- Тебе полезно подвигаться. Ты погляди на меня. Я в прекрасной форме. А ты что думаешь! Две недели назад я проплыла свою дистанцию за то же время, что и в прошлом году. Недурно?

Каждый год, всегда в июле, мать переплывает Цюрихское озеро вместе с другими жителями Цюриха. Я терпеть не могу это массовое мероприятие, когда тысячи людей, как лемминги, кидаются в воду, а матери оно нравится. В свои шестьдесят четыре она пышет здоровьем. Ей в подметки не годятся многие мои клиентки, которые покупают дорогие абонементы в фитнес-группы и строго соблюдают режим питания.

Я зашел в ванную. Мать уже разложила перед зеркалом свою косметику и прочее. В основном она пользуется средствами по уходу за волосами из моей серии. Между ночным кремом и туалетной водой стоял бальзам для волос. Пузатый флакон был не мой, мать сменила марку. Вообще, она редко меняет свои привычки. Я взглянул на этикетку. Ну конечно - «Клермон»!

- Ты больше не хочешь шампанского? - крикнула мать через закрытую дверь. Из телевизора лилась мелодия о любви и смерти - заставка ее любимого сериала.

10

В салоне были заняты все кресла. Деннис приветствовал свою постоянную клиентку, фрау Лахман, с волосами как у Лены Валайтис. Через два часа, когда волосы будут вымыты, подстрижены и отутюжены, они станут падать, как у Деми Мур. Два незнакомых белых пуделька с афроприческами вихрем носились, словно заведенные, вокруг кресел, раскидывая состриженные волосы. Бенни, мой ученик, вышедший в тот день из отпуска, мучился, подметая. Пахло мятой, цитрусовым маслом и авокадо. Внезапно я почувствовал облегчение и свободу. Салон действовал на меня как эликсир счастья. Я вставил в щель компакт-диск «Ленинград», перелистал квитанции, чтобы получить представление о дневной выручке, и запел припев моей любимой русской песни, что-то про бананы и марихуану. Был понедельник, 27 июля. Из недр салона через холл семенила Беа. В узкой юбке до щиколотки. Она не улыбалась. У нее был озабоченный вид.

- Звонила Глазерша. - Беа убавила громкость.

- Комиссарша из криминальной полиции? Что она хотела?

- Ты должен явиться к ним в управление. Срочно.

- Для чего?

- Понятия не имею. Я ей сказала, что ты поехал в аэропорт. - Беа хохотнула. - По-моему, она была раздосадована.

- Значит, я оказался под подозрением? И она решила, что я хочу смыться?

- Она требовала от меня номер твоего мобильного и не хотела верить, что его у тебя нет. Ты должен немедленно к ней поехать.

- Она думает, мне это так просто! Сейчас я все брошу и помчусь! - Я вытащил из кармана бумажник, в котором между двумя купюрами торчала визитная карточка Анетты Глазер. На пол полетела бумажка.

- Да я ей тоже сказала… - Беа подняла бумажку. - Фрау Глазер, сказала я, вы думаете, ему это так легко? Ведь у Томаса клиенты, записавшиеся еще неделю назад. Все достаточно сложно… - Она развернула бумажку, не задумываясь, как будто так и надо. - Тут по-русски написано? Ты теперь переписываешься с Алешей?

- Нет, что ты! Эту записку я нашел в кабинете Александры. Довольно бесполезная, какое-то деловое письмо. Но тут по-русски написано «мускус». Я посмотрю в словаре, что значит это слово.

- Как твой визит в «Вамп»? Ты узнал что-нибудь?

- Беа, мне есть что рассказать. Но сначала я должен позвонить Глазер.

- Она ждет тебя в семнадцать тридцать, - сказала Беа. - Ты еще успеешь принять фрау Кертинг.

- «Криминальная полиция - Эттштрассе», - прочел я на визитной карточке. - Вот неудача! Я как раз сейчас оттуда вернулся, это рядом с мамой, возле отеля «Байришер Хоф».

У стойки сидела женщина в темных очках и платке.

- Франциска! - я обнял ее.

Франциску Кертинг я знаю с ее первой главной роли. Тогда я делал ей прическу. Она сыграла лесбиянку со склонностью к клептомании и с тех пор превратилась в предмет обожания для всех немецких лесбиянок. Потом ей это надоело, она сбежала в Париж и вышла замуж. Все эти годы она хранила мне верность и через каждые шесть недель приезжала с Монпарнаса в Глоккенбахский квартал - стричься и краситься.

- Томас, у меня катастрофа! - сообщила она и сняла очки таким трагическим жестом, словно собиралась продемонстрировать синяк под глазом. У нее широко расставленные миндалевидные глаза. Потом она сняла платок, и я сразу понял, в чем дело: волосы стали отвратительно желтые, тусклые, без всякого блеска.

- Как это случилось? - спросил я.

- Гримерша с киностудии. Я готова была удавить мокрым полотенцем эту халду! Так ты меня выручишь, Томас?

На ощупь волосы были как солома. Передозировка окислителей?

- Не беспокойся, мы все исправим.

Я цыкнул на собак и провел Франциску Кертинг через холл к одной из раковин, где за нее взялся Бенни. Чуть дальше, на своем рабочем месте возле открытой в садик двери Беа работала кисточкой и тихо что-то говорила о Сатурне, Близнецах и Раке. Позже она мне сообщила, что спонтанно составила гороскоп для пудельков. Я тем временем искал карточку Франциски.

На каждого клиента у нас заведена карточка, где после каждого посещения записывается состав новой краски. Мой шурин Кристофер советовал мне занести все данные в компьютер, но мне больше нравится царапать по старинке ручкой. Перед Кертинг в картотеке стояла Каспари.

Первая запись - октябрь 1998 года, Александра темная блондинка, кроющие пряди на один тон светлей. В то время я переживал бешеную фазу в отношениях с Маттео. Потом постепенный переход к рыжеватым оттенкам. Тогда журнал возглавила Ева Шварц. Радикальный перелом в начале 2000 года: Александра одним махом превратилась в брюнетку с длинной черной челкой; тогда она уже была шефом отдела косметики, а ее брак с Холгером трещал по швам. Последний прием в ту роковую среду я не записал - сначала не успел, а потом уже не было смысла. Когда-нибудь я бы закрыл биографию красок Александры. Теперь же мне не хотелось трогать эту карточку.

Неудачный цвет Франциски Кертинг я решил сделать на два тона темней. Для всей длины волос отмерил сорок граммов светло-пепельной краски, уровень восемь. На этом я давно набил руку и могу отмерять не глядя. Еще взял шесть граммов пепельного пигмента «фиолетово-синий» - но только для корней. Если пигмент распределить по всей длине волос, они будут выглядеть безжизненно, особенно при фотовспышках. Дополнительно я решил нанести краску-кондиционер, чтобы подпустить немного блеска, который начисто исчез. Окраска волос - искусство; мы заменяем реальность вымыслом и с помощью выверенных ухищрений создаем клиентам имидж, представляющий их в более выгодном свете.