По следам М.Р. - Борис Раевский

Целые фразы, состоявшие раньше из отдельных обрывочных слов, теперь можно было прочесть от начала до конца. Затаив дыхание, читали ребята рассказ Рокотова об уходе Ильи: струсил Илья и, когда в излучине реки, видневшейся с перевала, показались казачьи заимки, покинул товарища, не попрощавшись…

На другой странице выступили подробности о сохатом. Животное сорвалось с высокой скалы, на которой росли три гигантских кедра.

Раскрылась и запись об отце Егора. Когда-то ребята долго ломали головы над ней.

«Верно ли, что его отец…..заправляет?»

Чем заправляет? Кем заправляет? Заводом? Шахтой? Банком? Или, может быть, батальоном? Инженерами? Полицией?

Выяснилось совершенно неожиданное: заправляет он… сектой!

— А что это такое? — подняла брови Оля.

— Религиозная община, — кратко пояснил Георгий Христофорович. — В церковь сектанты не ходят. У них свои обычаи и порядки. Темные люди, фанатики…

Это было все равно непонятно, но Генька, чтоб не подрывать свой авторитет, солидно промолчал. И лишь записал это слово в блокнот: «Потом узнаю».

Больше всего Геньке хотелось прочитать те строчки, из-за которых он стал героем «Крокодиленка». И когда штрихи появились между обрывками слов, Генька еще раз убедился, какую глупость он тогда сморозил.

Совсем не о закопанном оружии и не о печатном станке писал Рокотов. Его продолжала беспокоить та же мысль: «Важно его найти. Без него не докопались бы до наших встреч у ворот Лаврентьевской церкви».

Да, Генькины раскопки были явно ни к чему.

К сожалению, на последних листках, исписанных Рокотовым уже в пещере, пробелы между словами так и остались незаполненными. Несколько еле заметных штрихов — вот и все, что появилось на снимке.

— Почему так? — огорчилась Оля.

— Нажимы стали слабее. Рука, вероятно, обессилела. Видите, строчки съезжают: карандаш еле касался бумаги.

— Э-эх! — горячо воскликнул Генька. — Он так старался! Из последних сил! А нам не прочесть!

— Ничего не поделаешь. И у нашей науки свои границы, — Георгий Христофорович даже немного обиделся. — Вот на слипшихся листках текст, кажется, сохранился. Кстати, — обратился он к Оле, — узнайте у Кати, как там…

Оля с удовольствием побежала выполнять поручение. Ей давно хотелось потолковать с лаборанткой.

— Катя, дай мне самой, а? — расхрабрившись, попросила она. — Ну, хоть совсем немножко. Я только попробую. Тихонько-тихонько.

— Что ты?! Нельзя!

— Ну, Катя, ну миленькая! — взмолилась Оля. — Я так аккуратно!..

Катя оглянулась по сторонам. В цехе почти никого. А глаза у Оли такие просящие…

— Ладно, — кивнула Катя. — Только ты поосторожнее. Главное, не нажимай, не напрягай руку. Бумага должна сама поддаваться.

Взяв рамку с листками, опять побывавшими под паровой струей, Оля убедилась, что большая часть клеевидной массы уже удалена. По краям страницы полностью отделялись одна от другой, и только самая середина их оставалась склеенной.

— Ланцет не бери, порежешь бумагу. Попробуй шпателем, — посоветовала Катя.

Оля осторожно просунула между листками шпатель, бумага чуть-чуть поддалась. А ну еще: и опять небольшое продвижение. Стоп, застряла. Нет, надо только переместить шпатель немного в сторону. Вот так, теперь снова пошло. У Оли даже дух захватило от удовольствия: ведь никто из красных следопытов еще не вскрывал запечатанных временем листов.

Стараясь продвинуть шпатель еще дальше, Оля левой рукой приподняла повыше отделившуюся часть страницы. Так. Еще немножко.

И вдруг бумага стала отклеиваться как-то слишком легко, почти не оказывая сопротивления.

Катя, внимательно следившая за Олиными руками, заметила, как шпатель ушел в щель сразу чуть не на целый сантиметр.

— Постой! Покажи-ка! — остановила она девочку и, взглянув на ее работу, мгновенно помрачнела, отобрала у Оли шпатель и отодвинула ее от стола.

— Говорила: не нажимай! А ты…

— Так ведь, Катя же… Оно само… И посмотри: бумага-то цела, дырки никакой нет.

— Еще дырку захотела! И так беды хватает: отслойка началась.

— Какая отслойка?

— Известно какая… Ты шпатель не в клей вдавила, а в бумагу, от нее лоскуток и отслоился. Теперь на одной стороне получится плешинка, на другой — присохший лоскут.

— И ничего прочесть нельзя будет?

— Конечно! Придется делать пересадку: отщепить лоскуток и на старое место приживить.

И Катя снова занялась работой, так же спокойно и аккуратно, как всегда. И никому ни слова, вот молодец! А если бы Генька узнал, досталось бы Оле!..

И вот, наконец, наступил долгожданный день, когда последние непрочитанные листки из рокотовского дневника, освобожденные от клея и плесени и отделенные друг от друга, легли перед красными следопытами.

Генька, наклонившись над столом Георгия Христофоровича, читал вслух карандашные строки:

«17 февраля. Пока идешь — вспоминается прошлое. Арест, обыск, допросы. Слишком много им известно. От кого?

18 февраля. Сегодня моему Вовке стукнуло ровно четыре. Помнит ли он меня? Нет, конечно. Видел всего два раза, да и то сквозь решетку…

19 февраля. Где же все-таки Егор Чурилов? Говорят, он ушел в Вифлеем грехи замаливать».

Генька взглянул на Олю. Она сидела, не сводя с него глаз. Губы ее шевелились, беззвучно повторяя прочитанные Генькой слова.

— Да очнись, что ты уставилась! — привычно одернул ее Генька, но тут же спохватился и уже гораздо вежливее спросил:

— О чем задумалась?

— Насчет Егора. Как его? Чурилова! И раньше Рокотов его вспоминал, и тут — снова. В какой-то Вифлеем он ушел, а что это такое?

— Вифлеем — это из священной истории, город такой в Палестине, — заметил Георгий Христофорович. — Только при чем он здесь?..

— Да и насчет сына надо хорошенько обмозговать, — покачал головой Генька. — Пошли, Оль. Спасибо вам, Георгий Христофорович, большое спасибо.

И Генька, отсалютовав огромному реставратору, быстро спрятал руку за спину. От ежедневных могучих рукопожатий Георгия Христофоровича руки у Геньки с Олей уже заметно побаливали.

Глава X

ВЫНУЖДЕННОЕ БЕЗДЕЛЬЕ

Возле доски стоял Яшка Гиммельфарб и наизусть читал английское стихотворение. В нем трогательно рассказывалось о чудесном цветке, распустившемся среди зимы, но читал Яшка так заунывно, так нудно, что ни в какой цветок не верилось и хотелось зевать.

— Садись, — сказала англичанка. Голос у нее был вялый: вероятно, от Яшкиной художественной декламации и ее разморило.

Генька сидел, поставив локти на парту, упершись подбородком в ладони, и размышлял.

«Кто этот таинственный Егор? Тоже революционер? Товарищ по институту? Рокотов его в чем-то подозревает. А в чем?»

На парте перед Генькой лежали раскрытый учебник по английскому и тетрадь. Но Генька в них не смотрел.

«Как добраться до этого Егора? Хотя бы какую-нибудь ниточку…»

Запись от восемнадцатого февраля, казалось, так и звала к немедленным действиям. Генька про себя не раз повторял ее.

«Сегодня моему Вовке стукнуло ровно четыре. Помнит ли он меня? Нет, конечно. Видел всего два раза, да и то сквозь решетку…»

Значит, у Рокотова был сын, Вовка?! И, может быть, он жив?!

Генька вырвал листок из тетради и написал:

«Надо разыскать Вовку».

Над словом «разыскать» Генька задумался: «а» или «о»? Дело темное. На всякий случай написал эту букву неразборчиво. Сложил листок, как в аптеке запаковывают порошки, и надписал: «Вите Мальцеву». Записка пошла по партам.

— Башмаков! — вдруг услышал Генька голос Нелли Артуровны.

«Влип!» — он поднялся.

— I am[2], — нарочно громко сказал он.

Обычно англичанка прямо-таки таяла, когда в классе говорили по-английски. Но нынче хитрость не удалась. Пришлось идти к доске и опять читать стихотворение о надоевшем цветке, которому взбрело зачем-то распускаться не вовремя.

Стихотворения Генька не знал. Правда, дома он дважды прочитал его, но тут позвонила Оля: ей пришел в голову план — завести дневник поисков М. Р. Долго обсуждали эту идею, а стихотворение так и осталось невыученным.

— Плохо, — сказала Нелли Артуровна. — Не узнаю тебя, Башмаков. Что-то разболтался…

Генька молчал, исподлобья глядя на англичанку.

Была она старая, очень полная, с медными волосами. Девочки шушукались, будто она их красит. Когда класс очень шумел, Нелли Артуровна клала руку на сердце, закрывала глаза и слабеющим голосом объявляла, что, если ребята сейчас же не угомонятся, она немедленно уйдет на пенсию. И хотя это никого не пугало, класс все-таки стихал.

— За уроком ты, Башмаков, не следишь, — продолжала англичанка.

— Он зато за Рокотовым следит! — крикнул Яшка. — Знаменитый ученый сыщик Геннадий Башмаков! Без пяти минут Нат Пинкертон!