По следам М.Р. - Борис Раевский

— Маяковский! — прошептала Оля.

— Собственноручно! — подтвердил Георгий Христофорович. — Чернила стали угасать, а мы их оживили. Как видите, все в целости и сохранности.

И тут Генька, то красневший, то бледневший все это время, решительно произнес:

— Ладно! Раз надо, так надо! — и с отчаянным видом махнул рукой.

Убрав футляр в ящик, реставратор стал уже прощаться с ребятами, но увидел, что они хотят что-то еще сказать, мнутся, ерзают, не решаются.

— В чем дело?

— А можно нам самим? — расхрабрившись, выпалил Генька. — Хоть посмотреть… Чтобы при нас делалось…

Оля кивнула, не спуская с Георгия Христофоровича настороженных зеленых глаз.

— Ах, вот вы о чем! Ну что ж, в виде исключения, как коллегам-следопытам… Только — не мешать!

На следующий день к приходу ребят Георгий Христофорович разделил листки из рокотовского футляра на три стопки.

— Вот на этих листках попробуем прочесть стершиеся записи, — объяснил он. — У этих страниц оборваны углы и все такое прочее, и ничего с ними не сделаешь. А тут два листка склеились, вы даже и не заметили. Мы их, пожалуй, сумеем расщепить. Работы, как видите, немало.

Генька и Оля дружно вздохнули.

— Ну ладно, не скорбите. Не на кладбище. Пойдемте в гигиенический цех. С него у нас всё начинается.

В гигиеническом цехе распоряжалась пожилая полная женщина. На носу у нее сидели большие, странные очки с очень выпуклыми стеклами.

— Целый бинокль, — шепнул Генька Оле.

Получив от своего огромного начальника записки Рокотова, «женщина с биноклем» повернулась к девушке, стоявшей за соседним столом:

— Орлова, займитесь!.. Приготовьте эмульсию.

Рыженькая, усыпанная веснушками, с маленьким, задорно вздернутым носиком, Орлова сразу понравилась ребятам. Она была одного роста с ними и старше их всего лет на шесть — семь. Но всё она делала так аккуратно, вещи так ловко ложились ей прямо в руки и располагались на столе так удобно, что сразу можно было угадать мастера своего дела.

— Вас как зовут-то? — первым делом спросила она. — Геня и Оля? Вот и хорошо. А я — Катя.

Слова у нее звучали как-то особенно кругло, плавно и неторопливо, и эта ее медленная речь никак не вязалась с быстрыми движениями проворных рук.

Геньке даже показалось, что она, хоть и аккуратная, да уж больно спешит. Вот взяла несколько листков, уложила их в плоскую ванночку, придвинула поближе банку с какой-то жидкостью и, макнув туда широкую плоскую кисть, хотела уже мазнуть ею по бумаге.

— Ой, что вы?! — испуганно воскликнул Генька, хватая Катю за руку. — Ведь размокнет же!

— Не бойся! — улыбнулась Катя. — Бумаге это не вредит. Мы ее эмульсией смочим, она станет крепче и все операции выдержит.

Катя несколько раз провела влажной кистью по драгоценным листкам. Однако в некоторых местах бумага так обветшала, что дотрагиваться до нее кистью было боязно. Тогда Катя взяла пульверизатор и направила тонкую капельную струю на уязвимые части листков.

«Словно духами побрызгала», — подумала Оля.

От эмульсии бумага потемнела, записи стали почти совсем не видны, и оставалось только полагаться на Катю, обещавшую, что «все, все будет хорошо».

Вынув листки из кювета, Катя проложила их фильтровальной бумагой и поместила под пресс.

— До завтра просохнут. А теперь другими займемся, — и, взяв слипшиеся страницы, положенные Георгием Христофоровичем отдельно от других листков, она подошла к небольшому столику. На нем стоял металлический сосуд, похожий на чайник с длинным и узким носиком. Катя повернула выключатель; вскоре послышалось бульканье кипящей воды, и из носика вырвалась сильная струя пара.

— У нас, как в санатории: для каждого больного своя процедура, — заметила Катя. — Одних в ванну укладываем, других ингаляцией лечим, — и, вложив слипшиеся страницы в тонкую рамку, поднесла к струе.

— Грейтесь, распарьте косточки, пропотейте хорошенько, — приговаривала Катя, поворачивая рамку то одной, то другой стороной.

Время от времени она раздвигала рамку и пробовала на ощупь края страниц. Наконец в одном месте между слипшимися листками образовалась малюсенькая щель. Катя выключила прибор.

— Подержи-ка рамку, Оля. Сейчас хирургия в ход пойдет, — и Катя осторожно просунула острый, как бритва, ланцет в щель между листами.

Влажная, распаренная бумага слегка поддалась, щель чуточку расширилась. Катя продвинула ланцет дальше, но тут же остановилась, вновь наткнувшись на склеившийся слой. Тогда она заменила ланцет маленькой тупой лопаточкой — шпателем, но и шпатель дальше не шел. Пришлось искать новую щель между листами.

«Никакого терпения не хватит», — приуныл Генька.

И в самом деле, сколько надо выдержки, чтобы вот так, миллиметр за миллиметром, отвоевывать пространство у слоя клея и плесени, намертво связавших листки. За весь первый день Кате удалось отделить друг от друга лишь самые края.

Поздно вечером возвращались Оля с Генькой домой. Снег весело блестел под фонарями. Он был рыхлый, ноздреватый, как сыр.

— А ты заметил, — сказала Оля, — там уже некоторые буквы появились. И слова. В одном месте — «Егор», а в другом, кажется, «Вовка».

— Сама ты Вовка! Что он, с мальчишками возился?

Эта операция затянулась на несколько дней, и Георгий Христофорович решил пока заняться листками со стершимся текстом. Они уже успели высохнуть.

Придя в фотоцех, Георгий Христофорович выдвинул из дальнего угла комнаты новый, еще не знакомый ребятам прибор: под объективом фотоаппарата, укрепленного на штативе, находился небольшой планшет со множеством зажимов. Планшет был окружен стальным рельсом, по которому скользила на колесиках яркая лампа. Ее закрывал глухой колпак с тонкой щелью, пропускавшей узкий пучок света.

Ребята внимательно следили, как Георгий Христофорович укреплял на планшете один из листков. Передвигая зажимы, он постепенно, очень осторожно натягивал бумагу все туже и туже.

«Только бы не лопнула», — беспокоился Генька.

— Главное — все складки убрать, чтоб ни одной морщинки не осталось, — объяснил реставратор. — Иначе «фотография тени» не получится.

«Фотография тени?» — Оля подняла брови.

Натянув бумагу, Георгий Христофорович включил прибор и погасил свет в лаборатории. И сразу открылся объектив фотоаппарата, зажужжал небольшой моторчик, завертелись колесики и лампа двинулась по рельсу вокруг планшета. Пучок света, выбивавшийся из щели, падал на страницу под небольшим углом, разливаясь по ее поверхности.

— На наше счастье, — продолжал объяснение Георгий Христофорович, — у Рокотова был твердый карандаш. Писал он с сильным нажимом, от этого на бумаге остались вмятины. Графит осыпался, но следы от нажима все же уцелели…

— Какие следы? Ничего же не видать?! — недоверчиво заметил Генька.

— Это только так кажется. Следы есть. Вот сейчас лампа объедет вокруг планшета, осветит бумагу, а во вмятины от нажимов луч не попадет. Тени в этих вмятинах мы и снимем.

Прошло две минуты. Лампа, завершив объезд круга, вернулась на свое место и погасла. Одновременно захлопнулся затвор фотоаппарата. Георгий Христофорович снова включил свет в комнате.

Отпечатки снимков были еще совсем влажными, когда Георгий Христофорович разложил их на столе. И все-таки ребята сразу заметили, что в промежутках между известными им словами появились новые линии. Кое-где они были чуть видными, расплывчатыми, но в некоторых местах, сплетаясь, образовывали буквы, а те складывались в слова.

— Здорово! — не удержался Генька. — А помнишь, Витька сомневался: ничего, мол не выйдет. Вот скептик!

— Генька! — предостерегающе прошептала Оля и незаметно дала ему щелчок.

— А что? Скептик — не ругательство. У кого угодно спроси, — тоже перешел на шепот Генька.

Целые фразы, состоявшие раньше из отдельных обрывочных слов, теперь можно было прочесть от начала до конца. Затаив дыхание, читали ребята рассказ Рокотова об уходе Ильи: струсил Илья и, когда в излучине реки, видневшейся с перевала, показались казачьи заимки, покинул товарища, не попрощавшись…

На другой странице выступили подробности о сохатом. Животное сорвалось с высокой скалы, на которой росли три гигантских кедра.

Раскрылась и запись об отце Егора. Когда-то ребята долго ломали головы над ней.

«Верно ли, что его отец…..заправляет?»

Чем заправляет? Кем заправляет? Заводом? Шахтой? Банком? Или, может быть, батальоном? Инженерами? Полицией?

Выяснилось совершенно неожиданное: заправляет он… сектой!

— А что это такое? — подняла брови Оля.

— Религиозная община, — кратко пояснил Георгий Христофорович. — В церковь сектанты не ходят. У них свои обычаи и порядки. Темные люди, фанатики…