На руинах «Колдовства» - Вирджиния Нильсен Вирджиния Нильсен

— Тетя Анжела сказала, что застрелила его ради меня и ради детей, которых он дал бы мне, и я осталась жить с этим. — Она подняла голову. — Но я понимаю теперь, почему она это сделала. Она сделала это, чтобы покончить с грехами мужчин в этой семье — ее отца и ее мужа… грехами против женщин… и несправедливостью по отношению ко всем их детям, белым и цветным… — Ее голос замер.

— Оюма? — выдохнула Симона.

— Он сводный брат тети Анжелы, гораздо моложе, конечно. Ее горничная была ей сводной сестрой и матерью Жана-Филиппа. И ее муж, маркиз, был его отцом.

«О Господи!» — думала Симона, но не могла вымолвить ни слова. У нее голова шла кругом.

После долгой паузы Мелодия сказала:

— Мать тети Анжелы умерла, когда она была еще ребенком, и мать Оюмы вырастила ее… — еще одна долгая пауза… — и меня.

Вспышка памяти. Симона увидела темное сморщенное лицо и темные любящие руки.

«Старая няня маман. И моя, когда я была совсем маленькая. Мать Оюмы. Невенчанная жена отца тети Анжелы. Латур сказал правду: Оюма — Роже. О Господи!»

Мелодия взглянула на Симону:

— Теперь ты знаешь, Симона. И больше мы не будем говорить об этом.

— Если это ваше желание, дорогая маман.

Мать встала и поставила пустой бокал на стол. Ничего больше не сказав, она вышла из салона.

Несколько минут спустя Симона снова легла в кровать и задула свечу, но никак не могла заснуть, думая о могиле в зарослях «Колдовства» и о мучительном подтверждении матерью истории, которую она не хотела принимать от Чичеро Латура. Для ее матери трагедия, происшедшая в далеком прошлом, еще до рождения Симоны, оставалась свежей раной, и это и смущало и причиняло страдания.

Симона почувствовала странную нелогичную связь с теми двумя, которых застала в старом особняке. Она подумала о белом мужчине, отце еще неродившегося ребенка Милу, — мужчине, который, если верить Латуру, сделал невероятное предложение выкупить ее и жениться на ней, об отказе Ариста продать ее. И Симону охватил гнев.

Впервые она попыталась представить себя на месте Милу и еще яснее увидела неупоминаемую язву, разъедающую креольское общество. «Маленький дом», которого боялась каждая женщина, был грехом не только против белой жены, но и против цветной любовницы. Это была истинная причина, почему Симона сопротивлялась браку. Она хотела, чтобы ее брак был скреплен взаимным обязательством. Но она принимала общество, в котором выросла, как само собой разумеющееся, думая, что восстает против него, избегая замужества.

Способна ли она на такие же грехи похоти и эксплуатации? В конце концов, она — Роже.

Нет, не похоть. Но она окружена рабами, которые подчиняются малейшему ее желанию. Ханна так предана ей. Первая прислуживает ей утром, последняя оставляет ее вечером, ближе к ней, чем любое другое человеческое существо. Симона вспомнила, как резко ответила ей сегодня, и пожалела о своем тоне. Эксплуатирует ли она Ханну?! «Я попрошу у нее прощения, подарю новое платье», — подумала Симона, чувствуя неловкость, потому что рядом с ней всегда будет кто-то вроде Ханны. Это часть плантаторской жизни.

Симона подумала о рабыне Ариста. Как ей удалось укрыться от Пикенза и его охотников? Где она сейчас? Она почти ребенок и беременна. Может быть, ей холодно и голодно, и она боится всех существ, населяющих старый дом, реальных и воображаемых.

Что случилось там? Как эта девочка спаслась? Симона не могла разрешить загадку и поняла, что не сможет заснуть, пока не узнает.

Луна поднялась еще выше и светила в ее окно. Дом был очень тих. Симона надеялась, что мать заснула. Она осторожно встала, надела юбку и жакет для верховой езды, спустилась по черной лестнице, неся в руках сапоги, одеяло, полотенце и кусок мыла. Симона взяла в кладовке буханку хлеба и немного сыра, затем села на задней галерее и обулась. Потом тихо прошла по аллее, сойдя с дорожки на траву, когда огибала дом, где спали слуги, и тихонько поговорила с собакой, издавшей вопросительное «уф?». В конюшне она встала на низенькую табуретку и оседлала лошадь.

Луна поднялась еще выше, белая и далекая. На ее фоне промелькнул силуэт совы. Симона осторожно вела лошадь по траве, избегая скрипучей дорожки. Лошадь как будто чувствовала настороженность Симоны и дергала ушами, вслушиваясь в произнесенные шепотом команды.

Разрушенный дом стоял и явно необитаемый в заросшем саду, залитом лунным светом. Симона спешилась и бросила поводья на приземистый сладкий мирт, задушенный стелющимися растениями. Она отвязала одеяло и отнесла его на галерею, раскатала на истертом кипарисовом полу, достала еду и полотенце. Покалывание в шее подсказало ей, что за ней наблюдают.

Симона тихо произнесла:

— Милу? С тобой все в порядке?

Она прислушалась, но услышала только тихий шелест, который могла произвести и крыса, привлеченная запахом сыра.

— Я принесла тебе еду, Милу. Не бойся. Я пришла одна.

Ответа не было, но впечатление Симоны, что она не одна, усилилось. Она не могла винить эту девушку за недоверие.

— Месье Пикенз и его друзья покинули плантацию. Ты, наверное, замерзла и проголодалась. Я принесла одеяло, полотенце и мыло, чтобы ты смогла вымыться.

Теперь она услышала почти молчаливое рыдание… как тогда на Бельфлере.

— О, мамзель!

Девушка, крадучись, вышла из тени, крошечная, промокшая насквозь фигурка, дрожащая от холода. С волос текла вода.

— Милу! — воскликнула Симона. — Что с тобой случилось?

— Я спряталась в бочке для дождевой воды, — сказала рыдающая девушка. — Я боялась вылезти. Собаки…

— Так вот как ты их сбила со следа, — тихо засмеялась Симона. — Ты умная девушка.

А крошки, которые Алекс и Орелия оставили белкам, без сомнения, помогли отвлечь собак.

— Вот, — сказала Симона, протягивая полотенце. — Вытрись и завернись в одеяло, пока не простудилась.

— Да, спасибо, мамзель.

Симона следила, как рабыня выскользнула из мокрой одежды и яростно растерлась насухо. В лунном свете ее темно-коричневая кожа светилась здоровьем, груди были твердыми и полными, беременность почти не видна. «Она прекрасна», — подумала Симона и вспомнила об Аристе, смотревшем на то, что сейчас видит она. Ей стало трудно дышать, как будто тяжесть навалилась ей на сердце.

Милу перестала тереть мокрые волосы — они встали вокруг ее лица черным ореолом — и нерешительно смотрела на Симону.

— Мамзель?

Симона осознала, что пристально разглядывает девушку.

— Я пыталась представить, почему месье Бруно хочет сохранить тебя для себя.

— О нет, мамзель! — сказала удивленная Милу. — Это господин Резаный хочет меня! Он настоящий дьявол, мамзель.