Ночи Калигулы. Восхождение к власти - Ирина Звонок-Сантандер

Макрон всунул в безвольную руку Галлы мешочек с сестерциями. Она крепко сжала мешочек и улыбнулась Калигуле — ласково, почти по-матерински:

— Идём со мной.

Макрон подтолкнул юношу. Преторианцы ободряюще подмигивали ему. Калигула ощутил дрожь в подгибающихся коленях.

Галла привела его в маленькую квадратную комнатку — кубикулу. Такую маленькую, что в ней помещалась лишь одна кровать. Калигула оглянулся. Многочисленные клиенты, побывавшие здесь, исцарапали стены непристойными рисунками. И, словно этого было недостаточно, снабдили их пояснительными надписями.

Галла, привычно улыбаясь, сбросила тунику и призывно протянула руки к юноше. Калигула громко сглотнул слюну. Мучительно-сладкое томление внизу живота возрастало, становилось невыносимым. Он прижался к женщине, неумело и жадно ощупывая её тело. Ложе Галлы покрывала горько пахнущая медвежья шкура. Содрогаясь в предвкушении непознанного наслаждения, Калигула хмелел от смешанного резко-сладкого запаха — запаха женщины и зверя…

Прошло полчаса.

— Теперь мне уйти? — спросил Калигула, утомлённый и ошалевший.

Галла лежала рядом, странно притихшая.

— Зачем же? — едва слышно прошептала она. — Можешь остаться до утра. Отдохни немного, и я научу тебя делать это по-другому.

Калигула прижался к длинному белому телу Галлы. Сквозь узкую отдушину в потолке заглядывали первые звезды.

Только на рассвете Калигула покинул пропахшую чужим потом, исцарапанную непристойностями кубикулу Галлы.

Возвращаться в Палатинский дворец не хотелось. Он бесцельно бродил по улицам в сопровождении преторианцев, оставленных Макроном. Горожане, продирая опухшие глаза, спешили по своим делам. Уличные торговцы продавали свежий хлеб и тёплое молоко. Из окон школы уже раздавался нестройный хор детских голосов и свист учительской розги.

Калигула пытливо всматривался в лица прохожих. Юноше казалось, что все непременно должны заметить перемену, случившуюся с ним ночью. Ведь должно же познание плотской любви оставлять какой-то особый след на лице, в глазах?! Но случайные прохожие равнодушно скользили взглядом по лицу Калигулы и проходили мимо. Гай ощутил лёгкую досаду и желание крикнуть во весь голос, что этой ночью он спал с женщиной!

Незаметно для себя он очутился на Форуме. Утреннее солнце успело лизнуть треугольный портик храма Весты. Из дома напротив вышли весталки, одетые в белое, и направились к храму. Римляне почтительно приветствовали их — увядших без любви женщин и десятилетних девочек-учениц, которых ждёт та же судьба. Впереди торжественно и чинно шли четыре жрицы. Ещё две находились внутри храма, ночь напролёт охраняя священный огонь.

Калигула остановился, высматривая среди весталок Домитиллу. Она шла, выпрямив гибкую спину и опустив глаза. Бесстрастное спокойное лицо казалось мраморным. Тонкие смуглые руки сложены на груди. «Сорвать бы с неё белую тунику; повалить на жаркую, смрадную медвежью шкуру… И овладеть ею неистово и нетерпеливо, как накануне — бесстыдной Галлой!..» — неожиданно подумал Калигула. Теперь он знал, чего хочет от Домитиллы!

XVI

Октавиан Август, продолжая дело Юлия Цезаря, устроил в Риме новый Форум — чистый, просторный, с храмом Венеры и статуей обожествлённого Цезаря. Но жители города предпочитали старый — шумный, тесный, лежащий на осушенном болоте.

С раннего утра до позднего вечера не утихала жизнь на Форуме. В лавочках между колоннами шла бурная торговля. На мраморных скамьях азартно переругивались игроки в кости. Важные новости вперемешку со сплетнями передавались из уст в уста.

Вдоль Форума тянулась расшатанная деревянная платформа — преторское судилище. Ежедневно, исключая лишь великие священные празднества, претор Марк Варрон вершил здесь суд. И любой римлянин, любопытствующий или праздношатающийся, мог собственными глазами видеть победу или попрание правосудия.

Марк Варрон вступил на Форум. Шесть ликторов бежали перед ним, неся пучки розог и секиры — символ власти претора. У судного места собирались истцы и ответчики. Преторианцы привели на суд подозреваемых в тяжких преступлениях.

Солдаты в кожаных панцирях и шлемах, украшенных конским волосом, грубо расталкивали зевак — освобождали дорогу. На Форум, медленно покачиваясь, вползли носилки Тиберия. Прохожие с любопытством останавливались, толпились поблизости. Ведь суд — само по себе занятное зрелище. А если на суде присутствует цезарь, то тем более стоит посмотреть, кого будут судить.

Тиберий остановился напротив Марка Варрона, грозно восседавшего на складном табурете. Велел отдёрнуть занавеску, но из носилок не вышел. Продолжал лежать среди пурпурных шёлковых подушек, время от времени протягивая крупную морщинистую руку к блюду с виноградом.

Пока претор разбирал спорное дело о наследстве, Тиберий не проявлял никакого интереса. Он равнодушно обрывал продолговатые виноградинки и алчно отправлял их в глотку. Но, когда перед Варроном поставили женщину в тёмной тунике, Тиберий заметно оживился.

Женщина была бледна и измучена недосыпанием. Подол туники неопрятно обтрепался, на запястьях виднелись кровавые шрамы — след от верёвки. Никто не узнал бы в ней Маллонию, красивую вдову, которая два дня назад молила цезаря о справедливости.

Варрон хладнокровно зачитывал обвинение:

— Маллония, вдова квирита Секста Квинция, обвиняется в том, что растоптав честь отца и покойного мужа, бесстыдно продавала своё тело за деньги. Некий знатный и благородный римлянин, пожелавший остаться неизвестным, свидетельствует, что она открыто предлагала ему свои ласки, требуя взамен плату!

Лёгкий ропот пробежал по толпе.

— Бесстыжая! — пронзительно взвизгнула какая-то старуха в чёрном. — Хочешь спать с мужчинами за деньги — стань гетерой! Оставь дом мужа и уйди в лупанар, где тебе и место, потаскуха! Но не покрывай позором римских матрон!

Маллония затравленно обернулась и замерла, увидев императора. Тиберий пристально смотрел на неё и усмехался.

— Признаешь себя виновной в указанном мною? — гремел с высоты помоста обличительный голос Варрона.

Маллония громко всхлипнула и отрицательно затрясла головой.

— Подведите эту женщину ко мне, — император вяло махнул рукой. — Своему принцепсу она без утайки скажет: правда ли то, в чем её обвиняют, или клевета.

Долговязый преторианец грубо толкнул Маллонию в спину, и она упала на колени у императорских носилок. Тиберий большим и указательным пальцами поднял её подбородок, заставил взглянуть себе в лицо.

— Жалеешь теперь? — мстительно улыбнулся он.

Маллония смотрела на Тиберия и чувствовала, как тошнотворная волна подкатывает к горлу. О, как она ненавидела мерзкого, похотливого императора!

— Невиновна я! — отчаянно выкрикнула Маллония. Все притихли, чтобы не пропустить ни единого слова матроны. Даже император замер, от неожиданности позабыв отдать приказ закрыть рот бесстыднице. — А знатный и благородный римлянин, обвиняющий меня — это цезарь Тиберий! Он насильно заставил меня отдаться, но не смог заставить… — женщина на мгновение запнулась и, презрительно глядя на Тиберия, добавила: — …Облизывать его!…

Толпа угрожающе зароптала. Тиберий испугался: ох уж эти бунты римской черни! Даже Юлий Цезарь благоразумно опасался их! Император поспешно велел задёрнуть занавески. Восемь рабов подхватили носилки. Преторианцы, обнажив короткие мечи, плотно обступили повелителя. Тиберий покидал Форум посреди глухого молчания. Сжавшись в глубине роскошных носилок, он мысленно призывал на помощь Юпитера-громовержца. И, страшась, вспоминал последнего царя Рима — Тарквиния, потерявшего корону и жизнь, потому что его сын надругался над добродетельной Лукрецией!

Маллония, плача, пробиралась сквозь толпу. Римляне безмолвно расступались перед отчаявшейся женщиной. Никто не посмел задержать её. Даже претор Марк Варрон.

— Ведите следующего обвиняемого, — хмуро распорядился он, вытирая со лба капли холодного пота. Взяв в руки другой свиток, Варрон читал:

— Кальпурний, содержатель таверны на улице Этрусков, обвиняется в том, что без разрешения властей нарисовал на стене заведения некую фигуру в лавровом венке. И написал возле оной фигуры: «Октавиан Август». Пьяницы, выходя из таверны, имеют обыкновение мочиться в том месте. И посему изображённый Август оказался непотребно изгаженным! Что скажешь в твоё оправдание?

— Таверна моя, того и гляди, отсыреет и рухнет от мочи! — плаксиво жаловался Кальпурний, краснолицый и сизоносый. — Всякий норовит опорожниться на неё, словно других отхожих мест нет в Риме! Вот я и нарисовал Августа для того, чтобы люди постеснялись мочиться на стену. А оказалось, что для мерзавцев нет ничего священного! Вы не меня обвиняйте в оскорблении величия, а тех, кто изгадил покойного цезаря…