Неоцененная попытка - Томас Шерред

Один из судей рассеянно кивнул в знак согласия.

— Таким образом, наша защита будет основана на этой посылке и еще на одной, которую мы до настоящего момента считали необходимым держать в тайне, — фильм, о котором идет речь, не был и, безусловно, не является художественным изложением событий сомнительной достоверности. В каждом эпизоде, в каждом кадре этого фильма играют не искусные профессиональные актеры, а участвуют подлинные исторические лица, заснятые на кинопленку. Каждый фут, каждый дюйм этой ленты представляет собой не результат умелого студийного монтажа, а подборку подлинных кинокадров, документальную кинохронику — если так можно выразиться, — отредактированную и смонтированную в виде связного повествования!

Сквозь шквал изумленных голосов донесся выкрик одного из представителей обвинения:

— Это возмутительно! Ни одна кинохроника…

Самюэлс, не обращая внимания на возражения обвинителей и суматоху, пригласил меня для дачи показаний.

Помимо ответов на обычные предварительные вопросы, мне разрешили рассказывать обо всем своими словами. Настроенные поначалу враждебно, судьи постепенно заинтересовались моим рассказом и повторные протесты обвинения отклоняли как несостоятельные. Я почувствовал, что двое судей если и не открыто симпатизируют нам, то настроены дружелюбно. Помнится, я рассказал о нашей прошлой деятельности и закончил примерно так:

— Почему мы задумали и провели такую комбинацию? Ни мистер Лавиада, ни я не могли уничтожить изобретение, так как это неизбежно сказалось бы отрицательно на проведении необходимых для человечества исследований. Мы не хотели и не хотим обогащаться сами или способствовать обогащению какого-то узкого круга лиц, тайно используя свое открытие и оберегая его секрет, даже если бы сохранение тайны было возможным. Что касается единственной альтернативы, — тут я обратился непосредственно к судье Бронсону, известному юристу-либералу, — то после второй мировой войны все исследования и практические работы в области атомной энергии находятся якобы под контролем гражданской комиссии, а фактически под покровительством и контролем армии и военно-морского флота. Эти контроль и покровительство, как охотно подтвердит любой компетентный физик, оказались не чем иным, как дымовой завесой, призванной скрывать узколобые реакционные взгляды и концепции, ужасающее невежество и массу просчетов. Ныне наша страна, как и любое другое государство, которое безрассудно доверяется косной военщине, отстала на многие годы в области мирного использования ядерной энергии. Мы были и остаемся твердо убеждены в том, что даже малейший намек на потенциальные возможности и масштабы изобретения мистера Лавиады привел бы в нынешних обстоятельствах к немедленной конфискации патента, каким бы надежным он ни был. Мистер Лавиада никогда не подавал и не подаст патентной заявки. Мы оба считаем, что такое изобретение должно стать достоянием не отдельного лица, не группы или корпорации и даже не одной страны, а всего мира и всего человечества. Мы знаем и горим желанием доказать, что внутренняя и внешняя политика не только Соединенных Штатов Америки, но и многих других стран мира находится под влиянием, а подчас и контролем узких, замкнутых группировок, манипулирующих политическими доктринами и человеческими жизнями в угоду собственным интересам.

В зале суда царила угрюмая тишина, наэлектризованная ненавистью и недоверием.

— Секретные договоры, например, и злобная, лживая пропаганда слишком долго вершат судьбами и разжигают в людях ненависть к себе подобным; слишком долго почтенные жулики скрытно смердят на незаслуженно занимаемых ими высоких постах. Наше изобретение сделает невозможным предательство и ложь. Обязательно сделает — чтобы облик и судьбу мира не опалила смертоносным огнем атомная война. Все наши фильмы были созданы во имя той конечной цели. Поначалу мы искали богатства и известности, но лишь для того, чтобы открыть международной общественности непреложную правду. И мы сделали все возможное. Отныне пусть суд возьмет на себя бремя, которое несли мы. Мы не виновны ни в государственной измене, ни в обмане; единственная наша вина — глубокий и искренний гуманизм. Мистер Лавиада поручил мне сообщить суду и всему миру, что до сих пор не мог передать свое изобретение человечеству и обратить его на благо общества.

Судебная коллегия молча взирала на меня. Иностранные представители ерзали на краешках стульев, ожидая, что суд без долгих слов тут же приговорит нас к расстрелу; военные кипели от гнева, а репортеры наперегонки со временем лихорадочно строчили карандашами. От напряжения у меня пересохло в горле. Речь, которую мы с Самюэлсом накануне отрепетировали, была горькой и неудобоваримой пилюлей. Что же дальше?

Самюэлс плавно поднялся из-за стола.

— С позволения суда мистер Левко сделал несколько поразительных заявлений. Поразительных, но, безусловно, искренних и, несомненно, либо доказуемых, либо недоказуемых. Так представим же доказательства!

Он направился к двери комнаты, отведенной нам для консультаций. Пока сотни глаз неотступно следили за ним, я потихоньку отошел от свидетельского места и стал ждать.

Самюэлс вкатил в зал «радиолу», Майк тотчас поднялся.

Казалось, воздух в зале сгустился от шепота, сквозившего разочарованием. Самюэлс подкатил аппарат прямо к столу судебной коллегии.

Телевизионщики нацелили длиннорылые камеры, Самюэлс невозмутимо повернулся к судьям.

— Мистер Лавиада и мистер Левко продемонстрируют вам… Я полагаю, со стороны обвинения возражений не будет? — Он явно вызывал их на бой.

Один из обвинителей был уже на ногах. Он неуверенно раскрыл рот, но передумал и опустился на стул. Головы тут же склонились одна к другой обвинение совещалось.

Самюэлс одним глазом следил за судьями, другим — за аудиторией.

— С позволения суда нужно свободное пространство. Если судебный пристав поможет… Благодарю вас, сэр.

Длинные столы были с резким скрипом отодвинуты в сторону. Все глаза впились в Самюэлса. Две долгие секунды он стоял молча, затем повернулся и пошел к своему столу.

— Мистер Левко! — Он отвесил мне официальный поклон и сел.

Теперь весь зал сверлил глазами меня и Майка; тот подошел к аппарату и молча ждал. Я откашлялся и обернулся лицом к судебной коллегии, словно не замечая установленных на свидетельском месте микрофонов.

— Судья Бронсон.

Он внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Майка.

— Да, мистер Левко?

— Ваши справедливость и непредвзятость общеизвестны.