Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

потерями, жертвами. И не обычными — вскрыл кому-то глотку и все, а своими, когда жертвуешь часть себя. Самую бесценную и дорогую. Жертвуешь, проклиная себя. И тебя проклинают. И по-другому тут никак!

Поэтому я начал смеяться. Громко, со слезами на глазах, давясь выплескиваемым из себя смехом. И тыкать пальцем.

— Вы! Вы! Неужели вы! Неужели вы такие кретины, господа?

Очередной приступ истеричного смеха, заставляющий согнуться меня пополам. Лица растерянные и ошеломленные. А я все смеюсь и смеюсь. Без конца.

— Ох, простите меня, господа, за этот смех и мое безобразное поведение, но вы…

Я вытер выступившие слезы.

— Но вы невероятно глупы! Вы собираетесь перелить себе мою кровь? Вы надеетесь вот так просто обрести бессмертие? Просто переливая себе мою кровь? Напрямую?! Через ужасные страшные трубки? Бог мой, Саша! И ты, сэр как тебя там! Вы что, извращенцы?! Или вы любите пить кровь? Теплую кровь красивых молодых женщин? Или вы совершенно не знаете о том, что при переливании не используют цельную кровь? Саша, вы точно не знаете, что такое центрифуга, холодильник, лаборатория и смешные люди в белых халатах? Как их? — я звонко прищелкнул пальцами — Ах да! Врачи!

«Какой мудак так крепко пришил эти долбанные пуговицы?! Сам и пришил, мудак…».

Я улыбнулся — хотел грустно и расстроенно, но как уж получилось и покачал головой из стороны в сторону. Указательный палец подцепил третью сверху пуговицу — жарко тут, у вас…

— Эх Саша, Саша… Товарищ Гольба! Ну не надо вам так истово верить невеждам от науки, это недостойно вас, человека думающего! И тем более верить какому-то азиату! Обыкновенному дикарю! Вы же не англичанин и не болгарин! Это им, совершенно не думающим, это простительно, а вот вам — нет!

Гольба встряхнул головой, как застоявшийся конь и глухо рыкнул, будя сам себя звуком слов. Но получилось это у него как-то не убедительно, не отошел он от моих речей до конца. И поэтому, как и я раньше, полную глупость спросил:

— А… А почему болгарин, Елена Александровна?

— Да какая вам разница, Саша! Болгарин или румын?! Они все буржуи! Так что, вы уж выбирайте ориентиры правильно, а не правильные!

Указательный, средний и большой пальцы, три брата, три пальчика-мальчика, ловко подцепили свернутый колечком шнур на моей груди. Все, бля, я больше не могу нести на полном серьезе этот бред и полную ахинею! Да и очнутся они скоро, в себя придут. Рывок! Черт, как больно лента-застежка лифчика в ребра врезалась!

А англичанин у нас молодец… Почуял, зверюга породистая — плохо все для него и сейчас станет намного хуже. Очень развито у аристократов чувство на опасности. Ну вот и рванул сэр как его там назад и в сторону. Ладно, хоть стрелять не стал — не хочу пулю за просто так словить, сам уйти хочу. И Сашенька, недобиток мой, все правильно понял, только поступил наоборот — кинулся ко мне с места, да так быстро, что я на мгновение обалдел, молниеносно руку к моей груди выбросив…

Нет, ну каков наглец! И подлый эротоман! Хотя в чувстве прекрасного ему не откажешь — у меня очень хорошая грудь! И между грудей у меня очень замечательно прячется граната мистера Миллса Bomb № 23 пришитая к бюстгальтеру крепкими суровыми нитками. С уже вставленным запалом.

Ох! И мой Ли туда же за Сашенькой стремится, только он за ноги меня решил схватить. Очнулся вдруг слуга неведомых богов.

Но, промахнулись товарищ Гольба и мой верный предатель Ли, не достанется вам Леночкиного тела! И моей крови. Хрен вам, суки, а не бессмертие! Не будет вам счастья для всех, уйдете вы от меня обиженными!

Быстрый взмах, моя рука вылетает из-за расстёгнутого ворота френча, широкий шаг назад. Еще шаг назад, в ревущее позади меня пламя. На солнце сверкает слепящими искрами летящее вверх кольцо от гранаты, чека больно царапает кожу левой груди. Наверное, мне надо считать шаги? Зачем? У меня же нет в запале порохового замедлителя! Но все равно. И — два, и — три, и…

Странно, кольцо медное, а блестит как огонь…

А потом я все ждал и ждал, когда все закончится. Но почему-то ничего не заканчивалось. Огонь ревел, рычал, жалил меня бесчисленными языками пламени, тесно обнимал, но у меня даже волосы на голове не вспыхнули. А потом из ревущего кольца пламени вышел Алексей Петрович. Тот самый, настоящий полковник из моего второго мира, где я был мальчиком Димой. Присел рядом со мной на песок, протянул мне бутылку с водой. Обычную, пластиковую. Литровую, неполную, чуть смятую и без этикетки.

— Пить хочешь?

— Не откажусь.

Я почти уже поднес горлышко бутылки к губам, но замер, остановился. Полковник грустно улыбнулся:

— Пей, не бойся, вода не отравлена. Совсем ты параноиком стал, Дима.

— Я сейчас Лена.

— Ну да… Ты сейчас совсем другой. Другая. Пей, не тяни, а то вода нагреется.

И вот зачем обманывать? Тут ничего нет — ни времени, ни жара огня, ни полковника. Вместо него тут кто-то другой.

Мнимый Алексей Петрович терпеливо дождался, когда я напьюсь — вода все почему-то никак не заканчивалась, потом вздохнул, спросил, задумчиво смотря на меня как на какое-то диковинное насекомое, но точно, не как на бабочку:

— Наверное все ждешь, когда сгоришь, развеешься пеплом? Скроешься в Великом Ничто?

— Да. Жду. А оно есть, это Великое Ничто?

— Нет, разумеется. Его нет. Все это ваши человеческие выдумки. Ничто оно и есть ничто, как оно может быть?

Мы помолчали.

— Слушай, Дим, вот ты вроде бы неглупый человек. Опытный, трижды уже живший. Даже в чем-то мудрый. Но почему ты ни разу не задумался — а почему ты в этом мире вдруг стал женщиной? Для чего? Какой вдруг резон в смене твоего пола? Ну ведь не круглый же ты дурак! Но почему не задумался об этом хотя бы на пару минут?

Я заглянул в себя. А действительно — почему? Хотя нет, один раз я задумался, в самом начале новой жизни, и все, больше об этом не думал. Совершенно и абсолютно удовлетворился своим домыслом. А затем мне некогда было разбираться в этом, гадать зачем и почему — я постоянно куда-то бежал, в кого-то стрелял. Прятался, лгал, предавал, обманывал, убивал. Вот когда тут свободную минутку найти на долгие размышления? Совершенно ведь некогда! И сейчас не буду об этом думать, не хочу. Мне и так все расскажут.

Полковник вновь, но уже сокрушенно вздохнул:

— Вот каким