Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

за словами о том, что сейчас мало хорошо понимать земледельчество, мало и уметь с толком расставить работников, надо еще и ежечасно помнить, что у многих души опалены, обуглены горем, таким надо подсобить устоять на ногах. Будто он не понимает!

Однако оказалось, что понимал Михаил далеко не все. Стал вникать в дела колхоза, и его взяла оторопь – куда что подевалось? Добрая сбруя была – рвань осталась, на конном дворе – клячи колченогие. Работу, какая по силам крепким мужикам, делают бабы и подростки. Плохо, конечно, делают…

С утра до позднего вечера мотался по покосам, гуртам, фермам. Домой возвратился усталый, разбитый, голодный. Лушка поставила на стол стакан молока, чашку с бледной ботвиньей, долго примеривалась к краюхе хлеба, прежде чем отрезать ломоть.

– Почему мяса-то не сварила?

– Так кончилось оно…

– Как… кончилось? – вскинулся он, пораженный.

– С соседями поделилась… – вздохнула Лушка.

С молчаливым ожесточением он принялся хлебать кислую ботвинью. Сейчас стало окончательно ясно – дурака свалял, приняв на себя эту обузу. Они тут все проворонили, а ты майся, пуп надрывай. А главное, лопни-тресни – что изменишь?

VII

Виновато отводя взгляд, Андрюха выложил новость:

– Коров будешь пасти с Васькой Благушиным.

– А ты?

– Я? Кучером при бате состоять буду. Так он сказал.

– Эх ты… – с укором сказал Панкратка, – вот я бы тебя ни за что не бросил.

– Что сделаю, если так батя велел?

– Ничего не сделаешь, – согласился Панкратка.

А все же – обидно. Так хорошо было раньше, шагая за стадом, болтать о разных разностях, гонять сусликов, делать свистульки из пикульника или тальниковых палок… С Васькой все будет иначе. Васька на целых три года старше. И вредина – не приведи бог. Любит покуражиться… Сам он коротконогий, кряжистый, сильный, как молодой бычок. Прозвищ у него больше, чем у кого-либо: за приземистость его прозвали сутунком; за рыжие, вечно всклоченные волосы, такие рыжие, что издали смотреть – голова пламенем охвачена, – Медной Головой, за густые пятна веснушек на белой, не принимающей загара коже лица – Плеснявым.

В первый же день Ваське Плеснявому захотелось утвердить над Панкраткой свою власть. День выдался морошный. С неба временами сыпался холодный и занудливый дождь-сеногной. Из ветвей тальника они сделали навес, разложили перед ним огонь. Под навесом скоро стало сухо и тепло. Васька достал из-за пазухи мешочек, приспособленный под кисет, неторопливо, по-взрослому свернул папироску, взял из костра палочку с алым угольком на конце, прикурил. И Панкратке тоже захотелось побаловаться табаком.

– Дай закурить. А?

Пыхнув дымом, Васька по-бурятски подвернул под себя ноги, стал смотреть на огонь. Глаза у него маленькие и светлые, ресницы белые – поросячьи глаза.

– Жалко? А? Хоть курнуть дай…

– Сперва губы оботри. Мамкино молоко на них.

Докурив папироску, Васька лихо, щелчком отправил окурок в огонь.

В ненастную погоду коровы долго на месте не держатся. Все идут и идут куда-то. Пока делали навес, передние поднялись на увал. Сейчас и задние подтянулись к нему. Скоро все стадо скроется с глаз. Панкратка сказал:

– Коров надо бы завернуть.

– Ну так поди и заверни.

– Мы с Андрюхой все делали вместе.

– А теперь будем по отдельности. Ты будешь делать, что скажу.

– Это видал? – Панкратка показал ему дулю.

– Ах ты, цыпа-цыпушка! – Васька протянул руки, намереваясь схватить Панкратку.

Но он отскочил. Крикнул:

– Сам ты цыпа. Бяка-задавака. Сутунок – гнилые дрова.

Лицо у Васьки сделалось под цвет огненных волос. Он схватил головню, запустил в Панкратку. Тот увернулся, головня упала в сырую траву, брызнула искрами, зашипела змеей. А в Панкратку злой бес вселился. Приплясывая на одном месте, он гундосил:

– Посмотрите-ка, ребятушки, стою я на мосту, меня мухи засидели, оттого я не расту…

Васька ринулся на него. Но в беге Панкратка и не таких обставлял. Он мчался, едва дотыкаясь босыми ногами до земли. Васька сразу же отстал. Тогда Панкратка остановился, поманил его рукой:

– Давай, давай… Медная Голова, чугунный ум, внук паровоза, а трактору кум.

Погрозив кулаком, Васька вернулся к огню.

Моросил дождь, ветер лохматил мокрую траву. Коровы лениво и равнодушно брели по степи, над их спинами курился пар. А Панкратке было холодно и тоскливо. Все чаще поглядывал он на белый дымок, рыхлыми клочьями бегущий над грядой тальников. Зачем надо было дразнить Ваську? И один бы завернул стадо, не рассыпался. Закурить не дал – так что? Какая в папироске сладость? Раз-два тягнешь, потом тошнить будет…

В конце концов словно бы ненароком он направил стадо к тальникам. Мокрый, продрогший, подошел к огню. Васька лежал под навесом, позевывая, глянул на него со скукой, но как только сел к огню, вцепился в рубаху, опрокинул на спину, загнул салазки.

– Еще будешь?

– Буду.

Васька надавил сильнее на пригнутые к груди ноги. Заныла спина, сперло дыхание.

– Будешь?

– Бу-уду, – выдавил он из себя.

В глазах закружились радужные пятна, лицо Васьки разъехалось, закрыло небо и огрузшие от влаги ветви.

Но как-то разом все стало на место. Горит огонь. Тяжелые капли срываются с ветвей, чмокают, падая в горячий пепел, и там, где они падают, вспухают крохотные серые облачка. Васька Плеснявый сворачивает папироску, подает ему.

– Запали одну.

Он выбил папироску, сел, готовый сцепиться в драке.

– Бешеный, – сказал Васька. – Дурак.

– От дурака слышу.

Поднялся, закатал штаны до колен, чтобы не мочить в траве, пошел.

– Ты куда?

– Ищи себе другого напарника.

Сказать-то сказал, но как все это поглянется бабушке? Не взбеленилась бы. В гневе она пострашнее Васьки Плеснявого. И рука у нее потяжельше. Испытал на себе ее руку.

Было это совсем недавно. Спина и по сию пору чешется… Пришел дед Балаболка, поставил на стол крынку, сам с гордым видом сел в переднем углу.

– Помнишь ли ты, Фетинья Васильевна, что говорила, когда я привез два пчелиных домика? Ты говорила, сватья, у этого забалдуя, у меня тоись, даже мухи в доме не держатся, от голодухи дохнут, а пчелы и подавно перемрут. Было такое?

– Может, и было. Все разве упомнишь, – отозвалась бабушка, как всегда занятая своими домашними делами.

Крынка мерцала глазированными боками, притягивала взгляд. Панкратке хотелось заглянуть в нее. Дед принес что-то особенное. Не зря такой разговорчивый. Придвинулся к столу. Дед отстранил его рукой.

– Имей терпение. Ты, Фетинья Васильевна, насчет мух правильно сказала. Этой гадости у меня поживиться нечем. А почему? Через мои руки и мука, и крупа, и хлеб печеный проходят. Но к рукам и крошки не пристает. Потому что высокая сознательность есть.

– Болтай, болтай, – сказала бабушка. – Без воровства мог бы сытым быть. Почему