Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

Утром вдруг хлынул спорый и шумный дождь. Шел, однако, недолго, тучи скатились за горы, выглянуло солнце. По вершинам леса скользил ветерок, и деревья отряхивали с ветвей сверкающую влагу. Воздух стал чистым и хрустально-прозрачным.

После дождя Михаил снова жарил печень и мясо. Пора было собираться домой, но он медлил, сидел на валежнике, курил самосад, слушал краем уха переклик птичьей мелочи, и трудная дума точила нутро. Почему он должен уходить отсюда, может быть, и навсегда?

В село вернулся под вечер. Дома пусто, Лушка еще не вернулась с работы, сын – с пастбища. Время тащилось, как борона за худой лошадью.

Хорошо, что Лушка не припозднилась, пришла засветло. Радуясь добыче, не передохнув, забегала, засуетилась, загремела посудой. И на него накинулась:

– Чего сидишь-то? Давно бы дров нарубил и огонь запалил!

Ее веселость не передалась ему. Глупая баба… От такой малости раскудахталась… Угрюмо смотрел в окно на тесовые крыши домов, прихваченные изумрудным пушком мха. Собачье время. Все перевернуло, сбило с места…

Жена глянула на него раз, другой, примолкла и радостную суетливость поумерила.

По улице с сопением, мычанием, тяжело попирая землю копытами, прошло стадо, заполнив ее запахом потной шерсти, горячей пыли и горьких степных трав. В дом забежал сын, повел ошелушенным носом, унюхал мясное варево.

– Добыл, батя?

– Ну. Добыл.

Сыну любопытно – где да как добыл? Тут же попенял отцу: мог бы взять с собой, не маленький, сидел бы тише мыши. Мало-помалу растормошил его Андрюха. Но ужинали все-таки молча. Сыну за столом было не до разговоров, грыз кости – за ушами трещало. Жена же что-то пригорюнилась, то и дело сдерживала вздох.

Первым управился с едой Андрюха, тут же наладился бежать на улицу. Мать что-то пошептала ему на ухо, и он убежал. Но вскоре возвратился. Вместе с ним пришли ребята Ильи Трофимова – Панкратка и Акимка.

Лушка усадила их за стол, придвинула чугунок.

– Штец похлебайте, дичинки отведайте.

Старший, Панкратка, сразу же взялся за ложку, а младший, Акимка, дичился, с опаской поглядывал на хозяина голубыми глазенками. Лушка тронула его за плечо, ласково велела:

– Ешь, дурашка…

Ласковый говорок ее пробудил у Михаила давние, полузабытые подозрения. Он знал, что Лушка наметилась было замуж за Илью. Не выгорело. За него, Михаила, пошла по доброй воле, никто ее за руку не тянул и в затылок не подталкивал. Раз такое дело – забудь про старое, на кой ляд тебе оно? Так нет, чуял, душой все туда, к несбыточному тянулась. Спрашивал ее не однажды – запиралась, слезу пускала. То верил, то не верил. Теперь видно – тянулась… Вишь ты, голосок ручейком журчит, будто Панкратка и Акимка ей не чужие. То, что Илье предназначалось, на его ребят перенесла… Невозможная канительность эта только в бабьей душе и может ужиться…

Вспомнил вдруг, что Ильи нет, отодвинул эти досужие мысли, вышел на крыльцо, закурил.

Знойная тягота дня опала, в посвежевшем воздухе тоненько гудели комары, за дворами что-то торопливо, неумолчно лопотала-лопотала Бормотуха. У него вдруг заныла, засвербила рана в боку…

Над забором показалась голова соседской девки.

– Дядя Миша, я в конторе была. Тебе велено прийти. Начальство из района…

– Сейчас?

– Прямо сейчас и велено…

В селе было темно и тихо. Окна цедили квелый, золотушный свет; не достигая земли, он рассеивался в серой сумеречи. В конце улицы в тоскливом одиночестве тренькала балалайка.

Контору освещали две лампы-семилинейки. На председательском месте, кособочась, сидел Клим Антипыч, рядом с ним сутулился сухонький старичок – председатель семейского колхоза Иван Афанасьевич Минаев. Чуть в стороне откинулся на спинку стула, далеко вперед вытянул ноги в косолапых ичигах Степан Балаболка. На лавке вдоль стены расположились еще человек восемь – бабы и старики. Михаил примостился у дверей на краю лавки, но Клим Антипыч подозвал его, подал левую, здоровую, руку:

– Ну как, воин, отдохнул?

В ответ Михаил усмехнулся – будто не знаешь, каков он, отдых, на скудных-то харчах, – сел между Степаном Балаболкой и его дочкой Марьей. Он ждал, что Клим Антипыч сейчас же скажет, зачем вызывал, но тот отвел от него взгляд, сказал всем, видимо продолжая начатый разговор:

– Косьба идет так себе. А то, что скошено, вовремя не стогуется, сено преет на земле. Если так пойдет и дальше, кормов и на ползимы не хватит. Ну, еще солома… Но много ли ее будет? Хлеба худые, низкорослые…

– Оно так, – с готовностью подтвердил Степан Балаболка. – Худые хлеба. Но откуда им быть хорошими? Землю ковыряем кое-как, свинья носом и то глубже запахивает. Старания у нас нету, прилежания мало, сознательности недохватка.

Марья дернула отца за полу обтерханного, давно потерявшего первоначальный цвет пиджака, но он оттолкнул ее руку, намереваясь продолжить речь.

– Уймись! – сердито сказала Марья. – Али не знаешь, как нынче пашем землю-то? Сошники изношены до крайности, плуг в землю пихаешь – он, будто пробка из воды, обратно выскальзывает. И тракторы… Сами себя едва тянут.

– А ты требуй, голос повышай! – не оборачиваясь, посоветовал Степан дочери.

– На кого?

– На того… Тебя не обеспечили – не имеешь права-обязанности молчать. У твоей пахоты нету качества – мы должны с тебя требовать.

– Почему Марью-то виноватишь? – Иван Афанасьевич вздернул седую, клоком, бороденку, удивленно моргнул подслеповатыми, в венчике редких белесых ресниц глазами.

– Я не ее виноватю. Она моя дочка. С детства приучена линию держать. Я в обчем и целом высказываюсь.

– Эко, «в обчем и целом»! – голос у Ивана Афанасьевича был скрипуче-неприязненный. – Навострились в обчем и целом языком чесать. Нельзя так. Отчего у нас порухи? Оттого, что все фронту отдали. И дальше отдавать придется. Ни новых сошников, ни тракторов, ни силы рабочей ждать неоткуда. На себя уповать должны.

Глубокие, слегшиеся морщины на лице Ивана Афанасьевича пришли в движение, серые, будто пылью прибитые брови надвинулись на глаза, и взгляд наполнился сумеречной строгостью. Степан Балаболка утянул ноги под стул, обеспокоенно спросил:

– А я чего такого сказал? С чего глаза на меня нацелил?

– «Нацелил»? – Иван Афанасьевич часто-часто заморгал, строгость ушла из взгляда, голос стал неровным от скрытой горечи. – Отцелился… Гляжу, а лицо твое для меня, как желток на сковородке, расплывается… Эх-хе… – Опустил голову, вместе со вздохом выдавил: – Вы-то зрячие, видите – не гожусь в председатели.

Под потолком в пятне света порхала бабочка, она все больше снижалась и сужала круги. Все смотрели на нее и молчали. Спустившись совсем низко, бабочка налетела на струю жара, истекающего из горловины лампового стекла, разом обуглилась и упала на стол. Иван Афанасьевич щелчком сбил ее, сгорбился еще больше, угловатые лопатки выперли из-под