Рольф в лесах. Лесные рассказы - Эрнест Сетон-Томпсон

он, а в переводе на человеческий язык эта песнь звучала так: – Гип-гип-гип-уррааа!

Флагохвост поднялся со своей постели в дупле дуба, чтобы встретить солнце и поприветствовать его. Он любил жизнь всей душой, и любовь эта разгоралась с каждым днем.

– Куа, куа, куа, куаааааа! – заливался он снова и снова.

Гаичка бросила выискивать жучков, чтобы запрокинуть голову и завопить:

– И я, и я!

Поползень – вверх ногами – отвечал низко и гнусаво:

– Точно, точно, точно!

И даже сердитая ворона под конец примкнула к хору со своим «Кра, кра, кра!», а зеленый дятел выбил длинную дробь.

– Гип-гип-гип-ура-ура-ура! – вскричал Флагохвост, когда светило во всей славе своей вознеслось над деревьями на востоке и весь мир был осиян золотой улыбкой бога Солнца.

Сколько раз он пел эту песню и хлестал хвостом, а потом снова пел, охваченный ликованием, – и вдруг вдали, еле слышное из-за щебета птиц, послышалось грудное «Куа, куааа!» – голос другой каролинской белки!

В землях Джерси сородичей Флагохвоста водилось совсем немного, к тому же тот, другой, мог и не оказаться другом. Однако многозначительные нежные модуляции, которые мигом уловил острый беличий слух, подсказали, что это далекое «Куа, куа!» было несколько мягче его песни, чуть-чуть выше, чуть-чуть изысканнее, и Флагохвост мгновенно догадался: да, это тоже каролинская белка, но она не выйдет против него на тропу войны.

Далекий голос умолк, и Флагохвост побежал раздобыть себе чего-нибудь на завтрак.

Дупло дуба, где он спал в эту ночь, служило ему лишь одной из полудюжины ночевок, которые теперь оказались в его распоряжении. Это был красный дуб, а следовательно, желуди на нем росли невкусные, к тому же стоял он на опушке. До тех мест, где можно чем-нибудь поживиться, было довольно далеко, зато Флагохвост прекрасно знал дорогу туда. Хотя он чувствовал себя на ветвях деревьев как дома, но на дальние расстояния предпочитал путешествовать по земле. Вниз по толстому стволу, через поляну к высокому пню, потом привал на пне, чтобы распушить хвост и осмотреться, несколько прыжков к ограде, потом трехфутовыми скачками по верху ограды до того места, где в ней зияла дыра, шесть футов через дыру – этот прыжок Флагохвост исполнил с особой гордостью, поскольку помнил, что еще недавно был вынужден приземляться и идти к дальнему столбику ограды пешком. Флагохвост направлялся к белому дубу и ореховой роще; однако острый нос донес ему, что под слоем листьев лежит крупный красный желудь. Флагохвост откопал его, понюхал – да, вкусный. Содрал шелуху – а там, прямо в середке, лежала жирная белая личинка, не менее вкусная, чем сам желудь, и даже лучше. Поэтому Флагохвост решил, что личинка с половинкой желудя будет у него «на первое». Затем он стал искать на гарнир спрятанные орехи карии – их было немного, попадались они редко. И не успел найти ни одного, когда услышал нараставший треск, который предупредил его о появлении бродячей собаки – этого проклятия лесов. Хруст сухой листвы и кустов и громкий топот говорили о ее приближении – она ломилась через подлесок и громко, тупо и бессмысленно тявкала, стоило ей напасть на сколько-нибудь свежий след. Флагохвост тихонько поднялся на ближайший вяз, спрятавшись от собаки за ствол. С вяза он перепрыгнул на липу и поел липовых почек на десерт. Не сводя глаз с собаки, он взобрался на открытую площадку, которую устроил себе месяц назад, и стал нежиться там на солнышке, однако же по-прежнему прислушивался и присматривался, не будет ли каких-нибудь новостей от возмутительницы спокойствия из подлеска.

Чудовище порыскало кругом, уловило свежий запах на стволе вяза, погавкало на него, но, разумеется, гавкала собака не на то дерево и в конце концов ушла. Флагохвост долго смотрел ей вслед с легким интересом, а потом сбежал вниз по стволу и пронесся по лесу, будто пробка по бурному ручью.

Он бежал домой знакомой дорогой по земле, плавными скачками, с паузами на каждом высоком наблюдательном пункте, и тут до него снова донеслась тревожная весть о приближении врага – снова появилась собака, которая принюхивалась и лаяла, а за ней и охотник. Флагохвост поспешил к ближайшему высокому дереву и забрался на него, держась по дальнюю от врагов сторону ствола. Но собака не отстала от него – это был охотничий пес, натасканный на белок, и он отыскал след и залаял. У самой верхушки был «помост», гнездо на платформе, которым Флагохвост часто пользовался, он даже принимал участие в его строительстве, и он с довольным видом улегся в нем, глядя через край на злобных чудовищ внизу. Пес все гавкал на ствол – это означало всего-навсего «Белка, белка, белка, вверху, вверху, вверху!». Охотник подошел, вывернул шею до хруста, но так и не разглядел, во что стрелять. Тогда он поступил, как поступают охотники. Он прошил дробью гнездо, которое было прекрасно видно. Помост был выстроен из толстых веток и покоился на массивной развилке, а иначе Флагохвосту пришлось бы плохо. Древесина погасила удар, но что-то ужалило Флагохвоста в ухо, которое виднелось из-за края помоста. Было больно, он испугался и не знал, как поступить – то ли поддаться порыву броситься в бегство и искать другое убежище, то ли повиноваться инстинкту и лежать совершенно неподвижно. К счастью, он решил лежать, и охотник прошел мимо, оставив Флагохвоста заметно поумневшим: ведь теперь он понимал, что прятаться на помостах от охотников опасно, и что если сомневаешься, всегда лучше залечь и затаиться.

Глава 8

Ледяной сон

Назавтра разразилась пурга, и Флагохвост даже не знал, всходило ли солнце. Сидя в своем гнезде, он решил предаться времяпрепровождению, к которому издревле склонны его родичи: свернулся в клубочек и забылся сном, и этот сон становился тем крепче, чем холоднее было вокруг. Отчасти такой сон вызывается усилием воли. Животное сознательно отрешается от внешнего мира, поскольку знает, что тот утратил привлекательность, и потому приказывает себе впасть в ледяной сон – это словно забытая глава из жизни, когда не ощущаешь ни голода, ни других желаний, а потом, когда проснешься, не придется за это расплачиваться, не будет ни наказания, ни сожалений.

Два дня бушевала пурга, а когда белые хлопья перестали громоздиться на холмах и деревьях, подул пронизывающий ветер, пустивший по полям метель – словно упряжки снежных