Сочинения — Том I - Евгений Тарле

8

Аграрные беспорядки изредка вспыхивали уже в конце второго десятилетия XIX в., все по тем же постоянным причинам, которые мы изъяснили в первой главе настоящей работы. Высокая рента, десятина в пользу англиканской церкви, притеснения лендлордов, изгнание с арендуемых участков, неурожаи картофеля, отсутствие (абсентеизм) весьма многих землевладельцев и страшное повышение арендной платы благодаря посредникам, которым уезжавшие лендлорды сдавали землю крупными участками и которые стремились нажиться, сдавая уже от себя арендованную землю мелкими делениями, — все это невыносимо тяготило фермеров. Едва только король Георг успел отбыть из Ирландии после дружественных манифестаций, как вспыхнули аграрные смуты, сопровождаемые разбоями, в Корке, потом в Лимерике, потом в Уиклоу, опять в Корке и опять в Лимерике, а к концу 1821 г. беспорядки распространились по всему центру острова.

Оранжисты, которые по традиции продолжали существовать и после подавления бунта 1798 г., организовались в отдельные отряды, чтобы бороться против крестьянских банд, разорявших господские поместья, рубивших парки, угонявших скот, иногда убивавших особенно ненавистных им лиц. Но таких отрядов самозащиты было мало, и людей в каждом из них тоже было мало. Тогда вице-король потребовал войск; более 20 тысяч солдат рыскало по стране, охотясь за бунтовщиками. Крестьяне иногда расхаживали отрядами по тысяче, тысяче пятисот, иногда по дне тысячи человек, и даже не всегда убегали от солдат, а иногда с совершенным отчаянием шли прямо под нули. Солдаты прикалывали штыками, а иногда вешали пленных; иных доволакивали до военного суда и вешали уже по приговору. Наступила зима, холодная и голодная зима 1822 г. Бунт разгорался; в Мекруне, в других местах дело дошло до настоящих сражений между крестьянами и солдатами, после чего около 50 человек было повешено и убито немедленно, а еще более — впоследствии (для вешанья бунтовщиков и предварительного совершения некоторых так называемых судебных формальностей была учреждена специальная комиссия в Корке). Вице-король, благосклонный к католическим имущим классам, был особенно неумолим к крестьянам и беспощадно их усмирял. Но беспорядки не кончались. В одном месте все казалось пришибленным, в другом неожиданно начиналось все наново. В Керри, Тайперери, Лимерике участились убийства сборщиков десятины, управляющих имениями, посредников; пожары не прекращались.

5 февраля тронная речь открыла парламентскую сессию 1822 г. Король сначала поздравлял милордов и джентльменов с тем, что все обстоит благополучно во внешних отношениях, а потом с удивлением и грустью констатировал, что дух преступлений обуял Ирландию именно после столь искренних выражений симпатии и верноподданнических чувств во время последнего его путешествия. Посему он и обещал принять меры «к защите личности и собственности верных и мирных подданных» от нарушителей закона. Министерство действительно провело ряд мер, отменявших на время habeas corpus и сильно расширявших и без того огромную власть вице-короля. Оппозиция (в частности, Брум и Бэрдет) противилась этим мерам. Особенно их возмущала мысль о ночных обысках, о том, что полиция получит право врываться ночью в крестьянские дома в Ирландии и шарить по всему помещению, тревожа ночной покой и оскорбляя женщин.

Мысль об обысках раздражала их больше всего; и министры тоже как-то стыдливее оказывались в защите этого пункта, нежели при отражении других нападок оппозиции. Тем не менее желательные им меры относительно Ирландии прошли.

Между прочим во время прений маркиз Лондондерри, один из членов правительства, заявил: «Во всяком случае я могу удостоверить палату, что смуты, угнетающие Ирландию, не стоят ни в какой связи с теоретическими принципами революции, которые в настоящее время заражают мир. Не следует смешивать недовольства, порожденного страданиями, хотя бы воображаемыми, с дурными учениями, которые ведут ко всему, кроме свободы. Повторяю, что ирландское восстание не имеет никакого политического или религиозного характера. Это так справедливо, что католики, хочу особенно это отметить, ведут себя так, как они уже вели себя при подобных обстоятельствах, и сами воздерживаются от подачи своих заявлений (т. е. петиций), которые они должны были нам подать в нынешнюю сессию. Они не хотят, чтобы их дело было смешано с делом бунтовщиков. Требовать реформ или удовлетворения политических домогательств при подобном положении вещей значило бы дать награду бунту».

Эта речь подводит нас к весьма любопытному вопросу: как О’Коннель и его партия относились к аграрному бунту, происходившему вокруг них? Отчасти похвала лорда Лондондерри была ими заслужена, они действительно еще продолжали чего-то ждать от английского правительства и не хотели, чтобы их смешали с бунтовщиками. Но все-таки от обычных, из года в год повторяемых петиций они отказались на этот раз вследствие настояний одного из сановников, управлявших Ирландией под эгидой вице-короля Уэльсли, вследствие настояний Плэнкета, считавшегося их другом. Сами они хотя и с раздражением и опасениями отнеслись к бунту, но в их партийном миросозерцании стала уже происходить некоторая перемена.

Как описать эту перемену? Как ее точно определить? Жизнь (и история, как часть ее) более сложна, более гибка, более пестра и запутанна в иных своих явлениях, нежели, может быть, желательно тому, кто стремится совершенно ясно, совершенно полно эти явления описать. Человеческий язык и для прозы жизни (а не только для поэзии) иногда оказывается беден.

Например, совершенно ли согласны мы будем с исторической истиной, если скажем так: «О’Коннель решил с 1822 г. пользоваться аграрными беспорядками в Ирландии, чтобы пугать ими английское правительство и вынудить его дать эмансипацию католикам»? Нет, будем не вполне точны. Если прибавим к этому: «Он решил также воспользоваться для своей цели происходившими в это время смутами в Англии из-за требований избирательной реформы»? Также это не вполне будет отвечать действительности. Тут нельзя констатировать с самого начала определенного решения, ясного перехода к новой тактике. О’Коннель продолжал оставаться вполне лояльным и хвалиться своей лояльностью; он продолжал порицать бунтовщиков, продолжал действовать митингами, петициями, легальными ассоциациями. И в то же время, чем решительнее шло революционное движение в Англии и аграрное в Ирландии, чем яснее становился затяжной характер обоих движений, тем настоятельнее О’Коннель просил об эмансипации и тем горше порицал бунтовщиков. Значит, тут мы имеем дело с сознательным макиавелизмом, со стремлением представителя имущих классов вытащить для своих доверителей каштаны из огня руками ирландских крестьян и английских рабочих, из которых первые имеют мало общего, а вторые ровно ничего общего с требованием эмансипации католиков? Нет, и этого не было. О’Коннель искренно считал себя выразителем нужд всей ирландской нации, — и в принципиальном смысле эмансипация католиков действительно нужна была всей нации, хотя непосредственно ею нищая масса воспользоваться и не могла. Что же касается до тактики, то только с конца 1820-х годов она характеризуется сознательным пользованием революционными чувствами народа для понуждения правительства к уступкам, но и тут О’Коннель только пользовался настроением, которое нарастало помимо его влияния, и никогда искусственно не возбуждал его; напомним также, что именно с конца 1820-х годов, после эмансипации, ближайшие цели О’Коннеля стали демократичнее, народная масса более жгуче была в их достижении заинтересована. В тактике его была непоследовательность, но вскрылась она, как увидим, лишь к концу его жизни.