Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

подпись под соглашением, по которому часть Польши отходила Австрии. Фредерик цинично заметил: «Elle pleure, mais elle prend» («Она плачет, но она берет»).38 Ее сожаление было искренним, как мы видим из ее письма к сыну Фердинанду: «Как часто я пыталась откреститься от поступка, который запятнал все мое царствование! Дай Бог, чтобы на том свете я не несла за него ответственности. Оно тяготит мое сердце, терзает мой мозг и опустошает мои дни».39

Она со страхом и любовью размышляла о характере своего сына. «Он любит уважение и послушание, считает оппозицию неприятной и почти непереносимой… и часто бывает невнимательным… Его большая и растущая живость приводит к яростному желанию добиваться своего во всех деталях… У моего сына доброе сердце». Однажды она горько упрекнула его:

Когда я умру, я льщу себя тем, что буду жить в вашем сердце, так что семья и государство не потеряют от моей смерти… Ваше подражание [Фредерику] не лестно. Этот герой, этот завоеватель — есть ли у него хоть один друг?… Что за жизнь, когда нет человечности! Какими бы талантами вы ни обладали, не может быть, чтобы вы уже все испытали. Остерегайтесь впасть в злорадство! Ваше сердце еще не злое, но оно станет таким. Пришло время перестать получать удовольствие от всех этих bon mots, этих умных разговоров, единственная цель которых — высмеять других… Вы — интеллектуальный кокет. Вы лишь бездумный подражатель, возомнивший себя независимым мыслителем».40

В письме к Леопольду Джозеф раскрыл свою версию ситуации:

Наша неопределенность здесь достигла такого уровня, что вы и представить себе не можете. Задания накапливаются с каждым днем, и ничего не делается. Каждый день до пяти или шести, за исключением четверти часа, отведенной на одинокий обед, я на работе, но ничего не происходит. Пустяковые причины, интриги, в которых я давно уже не участвую, преграждают путь, а между тем все идет к дьяволу. Я дарю вам свое положение старшего сына.41

Он презирал тех, кто состарился на службе у его матери. Только Кауниц поддерживал его, но с раздражающей осторожностью.

Стареющая императрица с трепетом выслушала революционные идеи своего сына. Она откровенно сказала ему:

Среди ваших основополагающих принципов наиболее важными являются: (i) свободное исповедание религии, которое ни один католический князь не может разрешить без тяжелой ответственности; (2) уничтожение дворянства [путем прекращения крепостного права]…; и (3) столь часто повторяемое [выступление в защиту] свободы во всем….. Я слишком стар, чтобы приспособиться к подобным идеям, и молю Бога, чтобы мой преемник никогда их не опробовал… Терпимость, индифферентизм — это именно те средства, которые подрывают все… Без господствующей религии какие могут быть сдерживающие факторы? Никаких. Ни виселица, ни колесо….. Я говорю с политической точки зрения, а не как христианин. Ничто так не необходимо и не полезно, как религия. Разве вы позволили бы каждому поступать в соответствии с его прихотью? Если бы не было никакого фиксированного культа, никакого подчинения Церкви, где бы мы были? Закон кулака был бы результатом….. Я желаю только, чтобы, когда я умру, я мог присоединиться к моим предкам с утешением, что мой сын будет таким же великим, таким же религиозным, как его предки, и что он откажется от своих ложных аргументов, от дурных книг и от общения с теми, кто совратил его дух за счет всего, что дорого и свято, только для того, чтобы установить мнимую свободу, которая может… привести только к всеобщему разрушению».42

Но если Джозеф и стремился к чему-то, так это к свободе религии. Возможно, он не был атеистом, как считают некоторые,43 но на него оказала сильное влияние литература Франции. Уже в 1763 году группа австрийских интеллектуалов сформировала Aufklärungspartei, или Партию просвещения.44 В 1772 году венгр Дьердь Бессеньи опубликовал в Вене пьесу, перекликающуюся с идеями Вольтера; он принял католичество, чтобы угодить Марии Терезии, но после ее смерти вернулся к рационализму.45 Иосиф, несомненно, знал замечательную книгу «De statu ecclesiae et legitima potestate romani pontificis» (1763), в которой видный католический епископ под псевдонимом Феврония вновь утверждал верховенство генеральных соборов над папами и право каждой национальной церкви на самостоятельное управление. Молодой император видел в укоренившемся богатстве австрийской церкви главное препятствие для экономического развития, а в церковном контроле над образованием — главный барьер на пути к зрелости австрийского ума. В январе 1770 года он писал в Шуазель:

Что касается вашего плана избавления от иезуитов, то я полностью одобряю его. Не слишком рассчитывайте на мою мать; близкая привязанность к иезуитам является наследственной в семье Габсбургов…Однако у вас есть друг в Каунице, и он делает с императрицей все, что ему заблагорассудится».46

Иосиф, похоже, использовал свое влияние в Риме, чтобы подтолкнуть Климента XIV к последнему шагу, и был вполне удовлетворен папской отменой ордена (1773).47

Мария Терезия была бы потрясена, узнав из писем сына, как далеко он зашел в лагерь философов. Она сделала все возможное, чтобы предотвратить роспуск Общества Иисуса, но Кауниц убедил ее уступить мнению всех остальных католических держав. «Я удручена и в отчаянии из-за иезуитов», — писала она своему другу. «Я любила и почитала их всю свою жизнь и никогда не видела в них ничего, кроме назидания».48 Она отложила исполнение папской буллы, назначив комиссию для ее изучения. У австрийских иезуитов было время вывезти из страны наличные деньги, ценности и бумаги. Имущество иезуитов было конфисковано, но императрица позаботилась о том, чтобы члены ордена получали пенсии, одежду и различные подарки.

Очевидное удовлетворение Джозефа по поводу подавления иезуитов увеличило разрыв между матерью и сыном. В декабре 1773 года он сломался от напряжения и умолял ее освободить его от участия в управлении страной. Она была встревожена столь неожиданным предложением и написала ему трогательный призыв к примирению:

Я должен признать, что мои способности, лицо, слух и умение быстро ухудшаются, а слабость, которой я боялся всю жизнь, — нерешительность — теперь сопровождается унынием и отсутствием верных слуг. Отчуждение между вами и Кауницем, смерть моих верных советников, безбожие, падение нравов, жаргон, который все используют, а я не понимаю, — всего этого достаточно, чтобы ошеломить меня. Я предлагаю вам свое полное доверие и прошу вас обратить