Гоша Каджи и Венец Гекаты - Игорь Рябов

В один прекрасный, по-прежнему дождливый вечерок, Гоша случайно заметил, что у Баретто тоже лопнуло терпение. Тому видать надоело ежевечерне ошиваться наедине с тоской, вышагивая длинноногим журавлем по гостиной, холя и лелея Госпожу Ипохондрию, и он после ужина присоединился к странной компании, моментально исчезнувшей в ненасытном чреве Центральной башни. Компашка и впрямь подобралась поразительная: обе сестрички Лекс, Баретто плюс Олира. И им вместе было весело. В крайнем случае, подростки что-то оживленно обсуждали, размахивая руками и резво поднимаясь по лестнице на второй этаж замка.

— Вот и нашлась мне замена, — хмыкнул Каджи, отправляясь в факультетское обиталище, чтобы по привычке усесться в дальнем уголке с учебником в руках. — Кто бы мог предположить, что меня в компании сменит вейла? Чудеса в решете…

Короче, жизнь продолжалась. Шла она размеренно, степенно, будто сударушка-толстушка на утреннем променаде по Заячьему проспекту Старгорода, опасающаяся излишним движением всколыхнуть полные телеса, вызвав этим пренебрежительные ухмылки своих более стройных спутниц.

Троица постоянно отсутствовала. Бардер упорно избегал приближаться к Гоше ближе, чем на пять шагов, словно был обязан так поступать по приговору суда. Большинство блэзкорцев скользили по парнишке на удивление для дружного факультета безразличными взглядами. Сыщики, так и не найдя следов исчезнувшего Эрика Сапрыкина, в самом начале октября отбыли восвояси, удрученные неудачно проведенным следствием. Гордий еще долго катался с ветерком и успокоился, только когда все же сокрушил позолоченную трибуну. Ученики, поставившие на подобный исход свои кровные гроши и шиши, ликовали, потому что буквально перед финалом ставки подскочили до одного к пятнадцати. А финалиста-победителя теперь в столовую каждый раз дружки заносили и выносили обратно, крепко подхватив под локти. Фалстримец меж тем висел посреди них, поджав ноги. И кажется, ему такой ненавязчиво-царский сервис очень даже нравился. Чего не скажешь об учителях. После того, как трибуна пала, подобно Бастилии перед революционно настроенным народом, Этерник распорядился выяснить причину Чпоковских поездок. За дело взялся Своч, как лучший знаток в непрогнозируемых замысловатых выкрутасах и приколах школьников. Но активности он не проявил, а потому пока ничего странного и подозрительного не обнаружил. Что само по себе выглядело неубедительно при его-то немалых способностях и познаниях в темной магии. Просто декан Даркхола не хотел утруждаться, явно чем-то другим озабоченный выше крыши.

Если вы предполагаете, что Каджи от одиночества вечно ходил напрочь убитый горем и рвал на себе пучками волосы, то, как ни странно, правы лишь отчасти. Ровно наполовину. Сердце у парнишки, конечно, рыдало горючими слезами. А вот разум, периодически находящийся в просветленном состоянии, наоборот ликовал, размахивая в черепушке праздничными флажками и скандируя хором: «Ура! Ура!». Причиной бурной радости интеллекта было осознание необходимой самодостаточности. А крайняя необходимость оставаться вдали от близких, да и всех прочих обитателей Хилкровса, нарисовалась перед Гошиным носом в последний день сентября благодаря одному очень неприятному инциденту. Его вновь заглючило, да так круто, что Каджи насмерть перепугался. Именно после случившегося он принялся активно, настойчиво и нудно убеждать Янку помириться с сестрой. Этим он убивал сразу двух лопоухих. У близняшки настроение улучшится, и она будет реже отираться рядом с непредсказуемым в придумывании опасных выходок дружком.[115]

А случилось следующее. [116] В тот вечер Гоша допоздна засиделся в библиотеке, перерыв груду книг в поисках хоть каких-нибудь сведений, могущих пролить свет на его непонятные провалы сквозь временные и пространственные пласты. Парнишка хотел научиться противостоять Вомшулду, который запросто управлял им как марионеткой, дергая за ниточки в свое извращенное удовольствие. Перелопатив приличный ворох информации, оказавшейся бесполезной из-за новизны проблемы, с которой раньше никто из волшебников, похоже, не сталкивался вплотную, Каджи ничего путного не вычитал, зато обзавелся страшной, почти нестерпимой головной болью.

В Башню Грифонов он возвращался медленно, полностью сосредоточившись на поступательном движении вперед. Каждый шаг давался с трудом, отзываясь в мозгу мучительным безумием. Гоше казалось, что стоит ему только передвинуть ногу, как тут же в наказание садист, засевший в черепушке, вбивает ему острый, длинный и раскаленный добела гвоздь, пронизывающий парнишку насквозь. От макушки и до копчика. Садист попался опытный и изощренный в пытках. Гвоздь он забивал с одного мощного удара по самую шляпку. Потому-то Каджи, утыканный изнутри тлеющим железом, как ежик иголками, был чрезвычайно зол на весь белый свет. Его готовность порвать первого встречного на порхающие по коридору ошметки сомнений не вызывала.

Слава всем Пяти Стихиям, встречные-поперечные попрятались с глаз долой. Все, кроме одного.

Миновав запутанные пустынные коридоры, освещаемые редкими факелами, парнишка вышел на финишную прямую, уже занеся ногу над ступенькой лестницы, ведущей с третьего этажа в холл Центральной башни Хилкровса. Именно в этот момент судьба в лице приснопамятного Князя Сумрака преподнесла ему неприятный сюрпризик, окликнув со спины тоненьким голоском, скорее похожим на комариный писк:

— Привет, Гоша! Может быть ты помнишь меня? Я Танин брат, — Леша Сантас. Давно хотел с тобой поговорить, но все не удавалось. Столько уроков задают, что свободной минутки нет. У меня, кажется, проблемка возникла. Ты не поможешь?

Первокурсник протараторил свой монолог со скоростью автоматического авиационного пулемета, напугав Каджи неожиданностью длинной очереди слов, пущенных в спину. Гоша резко дернулся с лестницы назад, попутно разворачиваясь в сторону младшего брата старосты Блэзкора. Боль в голове не замедлила коварно воспользоваться подвернувшейся возможностью продемонстрировать себя во всей красе и в полную силу. Сконцентрировавшись в одной точке, она помедлила секунду, словно раздумывала о целесообразности показательного урока и, решившись, разом рванула во все стороны, подобно цунами сметая со своего пути из сознания весь хлам прочих мыслей. Окружающий парнишку мир стремительно истончился до микронной толщины, подернулся темно-серыми всполохами и мутными разводами зарниц, а затем и вовсе растаял, будто тонкая пленка льдинки на весенней лужице под буйно-дерзкими лучами очнувшегося от зимней спячки солнца.