Тёмный путь - Николай Петрович Вагнер

– Ну, что же твоя Геся?.. Попал ты в ее лапы или Господь миловал?

– Скажи, пожалуйста… что она?.. Открытая развратница с желтым билетом?

– Ха! ха! ха!.. У ней, брат, всякие билеты… она тебя в яму спустит как пить даст… мы наверно знаем, что она в кутузку ходит… благородной корреспонденцией занимается… но ее, проклятую, шилом не подточишь… она, как вьюн скользкий… поди ты.

– Послушай, Засольев… не можешь ли ты мне сообщить об некоей… некоей Марье Крюковой… знаешь ты ее?

В это время мне подали графинчик водки и рюмку. Я налил и выпил, Засольев тоже налил две рюмки и выпил одну за другой.

– Я по пути… – сказал он… – с благополучием…

– Да ведь ты пиво пьешь?

– Ничего!.. Wein nach bier so rath ich dir…[78] говорят колбасники. – Миша! – сказал он половому. – Ты оставь здесь Сиволдай Иваныча… пригодится!

– Так ты не знаешь ли Марью Крюкову… гражданку?..

– Они все гражданки…

– Ну, не знаешь ли Евгению Самбунову? – Этот вопрос я предложил, наклонясь к нему, шепотом и оглянулся кругом.

– Самбунову… нет, не знаю… а Крюкову… Крюкову… Это брюнетка… тут у Кусихи живет?.. Как не знать!.. Видал… слыхал – тоже развратница.

Я чувствовал, как при этих словах краска прилила мне к лицу и затем вся кровь отхлынула к сердцу.

– Не может быть, – прошептал я.

– Верно!.. – подтвердил Засольев и даже ткнул рукой в воздух. – Это она с этим… Ах, как его… Веневитьевым все воложалась… Ну, он, говорят, вчера успокоился… царство ему немецкое.

– С каким Веневитьевым?.. Как успокоился?

– А так… петельку на шейку… и к небесам. – И он налил рюмку водки, подержал ее в дрожащей руке и опрокинул в рот.

«Он, может быть, врет, – подумал я. – Все врет с пьяных глаз».

XLVII

Я начал осторожно выспрашивать его, но его ответы окончательно запутали меня. Он начал плести пьяным языком такую бессмыслицу, что я постарался скорее оставить его.

«Но, вероятно, в его словах есть хоть малая доля правды, – думал я. – Тут (у Жени) есть очевидное горе, отчаяние; может быть, сегодняшний случай на пожаре был кризис, перелом, за которым последует медленное выздоровление».

Я прошел несколько раз по набережной Фонтанки, до Гороховой и назад, и ровно в 6 часов вошел к Жени.

Баба, на которую я оставил больную, оказалась пьяна. Она сидела на вязанке дров и гнусливо мурлыкала какую-то песню. Она могла только указать мне двери за перегородку и пробормотать заплетавшимся языком:

– Пожалуйте!.. Пожалуйте!.. Очень рады!..

Я вошел. Постель была пуста, на столике лежал листок бумаги, и на нем довольно твердо было написано:

«Прошу в смерти моей никого не обвинять.

Я почувствовал, как пол под ногами начал опускаться; не помня себя я бросился к бабе, встряхнул ее так, что она отчаянно завизжала, вылил ей на голову целый ковш воды, но добиться от нее ответа, куда ушла Жени, не мог. Она валилась мне в ноги и бормотала: знать не знаю, ведать не ведаю!

Я бросился вон, сбежал с лестницы. Тихий воздух, ясный вечер как-то освежили меня, но голова жестоко кружилась.

XLVIII

«Куда идти?.. Кого спрашивать?» – думал я, и сердце замирало с мучительной болью.

Я вышел на двор и вызвал дворника. Я дал ему целковый и просил указать мне, где была, куда ходила в последние дни Марья Крюкова.

Дворник обрадовался подачке и наговорил мне множество всяких предположений, но на прямой вопрос ответить не мог и только повторял:

– Кто их знает! Вольная пташечка! Куда захотела, туда полетела.

Об оставленной записке Жени я не сказал ему ни слова.

Я бросился к Гесе на авось: может быть, там что-нибудь узнаю.

Я застал у нее целую компанию, четверо или пятеро человек сидело вокруг стола перед диваном, тут был и тот таинственный господин в золотых очках, которого она называла наблюдательным агентом тайного комитета.

– А! – вскричал он. – Великий единитель и человечник!.. Зачем пожаловали, квартира занята.

Но я не слушая его, схватил Гесю за руку и увлек ее за драпировку. По моему растерянному виду она, вероятно, догадалась, что случилось что-нибудь необычайное.

– Геся! – сказал я ей шепотом. – Я сейчас от Жени Самбуновой… ее нет дома, а на столе у ней лежит записка: «Прошу в смерти моей никого не винить». Геся!.. Может быть, еще не поздно, помоги мне спасти ее, скажи мне, где ее искать… научи.

Она посмотрела на меня задумчиво, помигала глазами и спросила:

– А зачем же ты хочешь спасать ее? Может быть, ей ничего больше не осталось теперь, как убрать себя, а ты ей будешь мешать.

Я помню, как при этих словах кровь прилила к моей груди; я задрожал; мне хотелось ударить ее.

– Бесчеловечники! – вскричал я, стиснув зубы. – Будьте же вы все прокляты… Человекоубийцы противные!

И я выбежал вон и хлопнул дверью.

Сзади меня раздался гомерический хохот.

XLIX

Не помню, как я очутился на Садовой. Пожар уже стихал, но дым еще курился то там, то здесь. Он шел со Щукина двора и тихо полз вокруг обгорелого здания. Все было полно беспорядка, хаоса, разрушения.

Помню, я прошел в Мучной переулок, к тому месту, где я поднял