Цена любви - Шейла Ранн

Пока такси пробиралось сквозь плотный поток машин, мимо велосипедистов и пешеходов, водитель помог мне вспомнить отборные испанские ругательства. Наконец мы подъехали к отелю. Я тотчас подбежала к стойке. А вдруг есть какие-то сообщения? Вдруг звонил Стивен? Открыв дверь своего номера, я бросилась к телефону.

— Алло, это Стивен Брендон, — ответил знакомый голос.

Я почувствовала, что любые мои слова прозвучат неестественно.

— Алло, алло? Кто это?

Я тотчас положила трубку, изумившись тому, что не осмелилась заговорить, и стала по-новому аранжировать черные цветы Джорджа.

Сейчас мне хотелось «современной испанской сиесты», но вчерашние события слишком сильно напомнили о былом. Я боялась увидеть сны, тем более что позже меня ожидала встреча с Джорджем. Пришлось принять успокоительное, хотя в последнее время я редко им пользовалась. Запив его водкой и содовой, мне удастся заснуть так крепко, что я избавлюсь от ночных кошмаров…

Бетти хихикает… Папа забавно гримасничает, и она визжит от смеха. После такой смешной истории о дереве за окном девочка больше не будет бояться его по ночам… «Пойдем, моя Куколка Бетти», — он снимает с нее белое платье в ванной комнате… Мария плачет. В последнее время мама постоянно плачет, когда приходит время принимать ванну. Раньше все трое получали от этого удовольствие.

«Пожалуйста, не плачь, мама», — Бетти растерянно пытается утешить хрупкую молодую женщину… — «Почему ты плачешь, Мария?»

Мария лишь обнимает обнаженную Бетти.

Но папа отталкивает Марию. «Пожалуйста, не делай этого, папа», — заступается за мать Бетти. Папа улыбается, пробует рукой воду, убеждается, что температура подходит для маленькой девочки.

Бетти забирается в ванну, но Мария не уходит. Папа начинает кричать на нее по-русски.

На сей раз Мария осмеливается крикнуть ему в ответ: «Не трогай ее, прекрати это… я умру… » И что-то еще по-русски…

Папа абсолютно неподвижен, он вдавливает Марию взглядом в угол ванной, пока она не становится вялой и безвольной. Он что-то тихо говорит ей по-русски, по-прежнему глядя в упор… она подчиняется, идет к ванне. Отец держит в руке бокал с коричневой жидкостью, окунает в нее палец, мажет язык Бетти… Горло Бетти горит, она кашляет… кашляет, смеется и плескается в теплой воде… Доносятся звуки прекрасной классической музыки. Мария лежит в воде рядом с Бетти.

«Мои маленькие девочки», — ласково обращается к обеим папа. Его намыленные руки гладят тело Бетти, грудь и живот. «Моя любимица», — воркует он. Он проникает рукой между ее бедер…

… О-о-о, она ощущает теплоту. «Ты щекочешь меня, папа». Она смущенно отодвигается.

Мария снова сердится, отстраняет Бетти от папы. Бетти выскальзывает из длинных намыленных пальцев папы и ударяется плечом о край ванны. Мария пытается выбраться из ванны и вытащить оттуда Бетти.

«Сука, сука», — кричит папа, хватает Марию за волосы, тянет обратно в воду. Багровеет, заталкивает голову Марии под воду. Она не сопротивляется. Почему-то она больше не борется, вода остается спокойной.

«Пожалуйста, отпусти ее, пожалуйста, пожалуйста. — Бетти тянет папу за руку. — Она не хотела. Она просит прощения».

Девочка уже умоляет: «Подними ее». Мария лежит слишком неподвижно. Господи, пожалуйста, дай ей подняться.

Папа позволяет Марии подняться, она тихо плачет и одновременно сдерживается. Вид у нее испуганный. Бетти не смеет шевельнуться.

«Мои маленькие девочки», — снова начинает ворковать папа, намыливает пах Бетти, внутреннюю сторону бедер, словно и не слышал маминых протестов. Бетти намыливает маме спину, чтобы она успокоилась…

… Папа вытирает Бетти и ведет к столу, уставленному маленькими пирожными, которые купил спедиально для дочери. «Иди сюда, моя любимая девочка, покажи папе, как широко его маленькая балерина умеет раздвигать ноги. Потом получишь столько пирожных, сколько захочешь».

Конечно, она сделает для папы шпагат даже без пирожных, но он так сильно ее любит, что все равно хочет побаловать пирожными. Он будет гордиться ею. Бетти ложится на кровать и разводит ноги в стороны, а папа кормит ее восхитительными сладостями… Вот как широко!. Этот вечер был бы чудесным, если бы не Мария. Теперь папа угощает пирожными и ее. Может, Бетти ошиблась в отношении того, что произошло в ванной… да, она ошиблась… ошиблась.

… Мария снова плачет. «Почему ты плачешь?» — спрашивает Бетти.

За нее отвечает папа: «Она боится, что ты расскажешь кому-нибудь, как сильно я люблю тебя, мою доченьку, ласкаю. Понимаешь, в России все по-другому. Отцы не любят своих дочерей так, как я люблю тебя. Отцы только работают, им не разрешается играть с их маленькими девочками. Мария боится, что, если ты кому-нибудь расскажешь, об этом узнают в России. Тогда ее заставят вернуться назад без нас. И накажут. Пожалуйста, Бетти, обещай, что ты никому не скажешь ради Марии».

«Нет, нет, Мария, я никогда не скажу, — всхлипывает Бетти. — Не покидай нас. Я так тебя люблю. Нет, я никогда, никогда, никогда… »

Но Мария плачет еще сильнее. Папа делает шаг к ней. Мария сжимается.

«Мама думает, что ты скажешь, Бетти».

«Никогда… никогда, я не скажу, Мария… я обещаю, обещаю, не скажу… никогда. Я люблю тебя, Мария. Никогда!»

Мария затихает… она неподвижна, ее почти нет здесь… она напоминает привидение… Папа расчесывает ниспадающие на плечи волосы Марии…

ГЛАВА 7

Вечером, в девять тридцать, я прибыла к отелю «Ритц», чтобы отдать дань уважения пригласившему меня Джорджу Химинесу. Решив соответствовать экстравагантности его утренних черных цветов, надела купленное в Париже черное платье без бретелек и скромное болеро. «Мадам, пожалуйста, следуйте за мной». — Метрдотель в смокинге отвел взгляд от серебристой розочки на бедре; ниже уже начинался разрез, обнажавший при ходьбе левую ногу. На лице почти незаметно косметики, но волосы стянуты на макушке, чтобы показать длинные серьги с бриллиантами, подаренные Ивом Боланье во время обеда в парижском «Ритце». «На этот раз все будет иначе», — с усмешкой подумала я. Кто знает? Может, теперь пиратом окажется Элизабет. Студия «Гойя и Химинес» была бы для меня идеальной европейской базой. Ив Боланье позеленеет от злости.

Мы подошли к столу в укромном уголке зала. Джордж Химинес весьма предусмотрительно выбрал место — театральная подсветка стирала все морщинки на его лице, поднимала чуть провисший от возраста подбородок. Это магическое освещение уничтожало сеточку и темные полукружья под глазами. Я видела лишь красивую, гладкую кожу. Бодрый, с крепким молодым телом пятидесятипятилетний Джордж выглядел на тридцать пять, но тонкие отшлифованные манеры и чувство собственного достоинства появляются только в таком возрасте — взгляд настоящего джентльмена останавливается на лодыжке, а не на бедре.