Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

— Слушай, — сказал Бардрем, — а что здесь делает зеркало? — Оно лежало на столе среди расчесок и горшочков с маслами — яркое, блестящее, неправильное.

— Не знаю, — ответила я. — Его здесь быть не должно.

Его место было внутри дерева или в гостиной Хозяйки, но какое теперь это имело значение?

Я смочила тряпку и приложила ее к губам Игранзи, дрожащим и потрескавшимся. Вода не помогала, стекая на постель, но я представляла, что она пьет. Я касалась ее лица и плеч. Прежде я никого не касалась так часто — мне надо было дать ей понять, что я рядом. Но я не говорила с ней до рассвета третьего дня, когда наклонилась и прошептала:

— Не уходи, ты нужна мне.

Когда настал день, комнату залило солнце.

— Ты должна поспать, — сказал Бардрем. — И поесть. Здесь жарко и пахнет — идем со мной.

Я придвинулась ближе к Игранзи. Я слышала, как он уходит, а после не слышала ничего, кроме ее дыхания. Оно было таким же громким, как прежде, но в нем стало больше промежутков, и от этого оно казалось тише. Я положила руку на ее волосы — последнее, что оставалось от прежней Игранзи: густые и волнистые, они заполнили всю мою ладонь. «Еще здесь, — думала я с каждым медленным, прерывистым вдохом. — Ты еще здесь».

Я дремала, когда почувствовала, что Игранзи вздрогнула. Ее пальцы вцепились мне в руку, и я проснулась. Я склонилась к ней, готовая успокоить, дать ей воды или обнять. А потом увидела ее лицо и замерла.

Ее глаза были открыты.

Я вскочила. Табуретка опрокинулась, мои лодыжки зацепились, и я упала. Я сидела на полу, глядя, как она без всяких усилий садится на кровати и опускает ноги на пол.

Ее глаза были карими.

Она пыталась что-то сказать: ее губы и горло дергались, и она издавала звук, похожий на «о, о, о», низкий и нетерпеливый.

«Карие, — подумала я. — Обычные карие глаза с обычными черными зрачками, как у Ченн в конце. Как у Ченн…»

Игранзи встала. На секунду ее спина казалась прямой; это была какая-то другая, новая женщина, созданная из костей старой. Она уверенно подняла руку и вытянула ее в мою сторону. Я отползла назад, выставив локоть, словно защищаясь, но она не собиралась меня бить. Она лишь протянула руку, широко раскрыв карие глаза. «О», повторила она и упала.

Я неуклюже поползла, застревая пальцами в прорехах ковров. Коснулась ее плеча и теплой, слабой руки, позвала по имени, снова и снова, будто пытаясь возместить все те слова, которые должна была сказать в этот или любой другой день. Я ждала, что она моргнет, но она не моргала; ждала, что ее глаза закроются, но этого не произошло. Кончиками пальцев я опустила ее веки и держала до тех пор, пока они не застыли.

Потом я закрыла глаза, прижала ладони к ушам и начала покачиваться, одна.

Глава 7

Мне надо перевести дух. Оторвать голову от этих страниц, пошевелить застывшими пальцами, размять плечи, чтобы тугой узел между ними ослаб. Слова, которые, как мне казалось, придется долго искать и расставлять в определенном порядке, возникают слишком быстро, наполняя голову и выливаясь на бумагу, вынуждая забыть все остальное.

О том, чтобы я ела, заботится Силдио. Он стучит ко мне через несколько часов после рассвета, в полдень, и вечером, в сумерках. Если я слишком поглощена работой, или если ему надо покинуть свой пост у моих дверей, он оставляет пищу на подносе в коридоре. (Она должна быть в коридоре. Если он оставит поднос в комнате, животные, которые обитают вместе со мной, съедят ее раньше). А если к его возвращению еда все еще там, он стучит снова и уже не так вежливо.

Но иногда очень сложно оторваться от страницы, которая лежит прямо перед глазами. Я должна поднимать голову. Крошечная полоска небес может быть прекрасна. Например, сейчас, когда наступает рассвет, и облака окрашены оттенками розового.

Сейчас рассвет — и начало моей истории. (Как совпало! Бардрему бы понравилось, хотя мне вовсе не хочется привлекать к этому внимание).

Рассвет, двор и последняя одинокая девушка.

Ее имя и лицо давно выпали у меня из памяти, но видение я помню до сих пор. Оно было простым, приятным и разноцветным, не тронутым медью зеркала. Она принесла мне горсть ячменя:

— Зеркало для моего Узора — это чересчур.

Видение появилось, как только ячмень оказался на земле: склон холма, такой зеленый, что кажется раскрашенным, и идущая по нему девушка. Склон был крутым, но она шла легко и грациозно, подняв лицо к солнцу. В нескольких шагах от вершины она остановилась, развела руки над головой, и внезапно вокруг нее запорхали бабочки с серебристыми, синими, зелеными и желтыми крыльями, купаясь в солнечном свете.

Это было все. Я рассказала ей видение, ожидая недовольства и даже гнева — некоторые в подобных случаях начинали кричать: «Посмотри еще раз! Скажи, что было видно с холма, или я тебе не заплачу», но она только улыбнулась.

— Мама рассказывала, что в деревне моей бабушки в начале осени всегда появлялось много бабочек. Я подумывала туда отправиться, а теперь точно поеду. — Она сняла с шеи серебряную цепочку, на которой висел рубин.

— Нет, — сказала я, когда она протянула цепочку мне. — Она слишком дорогая…

Девушка кивнула.

— Мне она тоже была дорога, и довольно долго. Теперь она мне больше не нужна. Возьми ее, Нола, и спасибо. Ты единственная в этом городе, кого мне будет не хватать.

Когда она ушла, я собрала ячмень и высыпала его рядом с зеркалом. Зеркало, завернутое в ткань, зерно, кубок с водой, в которой плавал воск, старое дерево и резьба. Теперь все это стало моим, поскольку Игранзи больше нет. За две недели, прошедшие со дня ее смерти, у меня было много посетителей, гораздо больше, чем прежде.

Хозяйка, конечно, это заметила. Однажды днем, придя за своей долей, она сказала:

— Кожа и акцент Игранзи делали ее диковиной, и многие годы это было хорошо. Но потом она состарилась, да еще этот горб… — Ее передернуло, словно она прогоняла муху. — Я рада, что она умерла. Ты оказалась гораздо лучше, чем можно было представить, когда ты только здесь появилась, с грязью под ногтями и насекомыми в волосах. Мы друг другу пригодимся.

Я должна была почувствовать гордость или хотя бы обрадоваться. Но, сидя среди инструментов прорицания, которые теперь принадлежали мне, я ощущала внутри себя только пустоту.

Возможно, из-за этого чувства я не заметила его приближения. Я надевала на шею цепочку и услышала шаги по деревянным мосткам. Когда я подняла голову, он стоял напротив.

— Нола, — сказал он. Рассветные часы сменились утром, золотистый свет превращался в белый, и я прищурилась, чтобы его разглядеть.