Горький ветер - Мэри Пирс

— Давай подвигайся немного! — сказал Таунчерч. — Конечно, они совсем отмерзнут, если ты не будешь шевелиться, бездельник!

Через три дня, когда их пребывание на передовой закончилось, Томпсон уже не мог стоять. Его пришлось унести в лагерь в трех милях позади, а потом отправить за врачом.

Ботинки разрезали, и ноги в них оказались распухшими, бесформенными, цвета сырого гниющего мяса, в которое впечатались шерстяные носки, как рисунок на гниющем теле. Томпсон, смотревший на происходящее, не сказал ни слова. Он просто шумно вздохнул, а потом отвернулся и, глядя куда-то вдаль, стал насвистывать что-то неопределенное сквозь зубы.

Врач отвел Ньюэза в сторону и сказал, что Томпсон, вероятно, потеряет обе ноги.

— Почему вы не привели его раньше?

— Сержант Таунчерч считал, что он симулянт.

— Мне нужно поговорить с вашим сержантом.

Но врачи во Врэни были очень заняты. Они работали по двадцать часов в сутки. И когда батальон вернулся на передовую в Грикур, Таунчерч снова был с ними, как и прежде.

— Эванс, Маддокс, Ньюэз, Раш! Я хочу, чтобы вы немного прогулялись. Полковник просил достать парочку бошей[10]. Так что мы должны постараться и доставить ему удовольствие.

— Почему всегда Эванс? — спросил Ньюэз.

— А почему всегда я? — парировал Таунчерч.

Сам Таунчерч был человеком, не знавшим страха. Раш говорил, что его собираются наградить. Он уже неоднократно был упомянут в донесениях, и на него обратило внимание командование. Таунчерч знал об этом. Он выполнял свой долг изо всех сил и был храбрецом. Он мог бы совершить великие поступки, если ему представится случай. И он говорил своим приятелям офицерам, что решил сделать карьеру в армии. Он уже не вернется кучером в Каплтон Кастл. Эти аристократы больше не будут вытирать об него ботинки. Теперь он был кем-то, и его самым большим желанием было получить чин.

Этой весной снова начались тяжелые бои. Англичане преследовали отступающих немцев. Они пробивались к Сен-Квентину. Обе стороны вели мощный обстрел противника.

В секторе Грикур снаряды ложились очень точно, прямо на переднюю линию окопов, вытянувшихся на пятьдесят ярдов, оставляя от земляных укреплений одни развалины. Грохот от ответного британского обстрела был оглушающим. Это походило на жизнь между двумя вулканами. Нервы людей были напряжены и расшатаны, а разум расстроен.

Том, сидевший в окопе, думал, что земля никогда не перестанет дрожать. Ему казалось, что она разверзнется и поглотит его. Напротив него человек по фамилии Ламберт припал к брустверу, ужасные судороги пробегали по его телу. Он так вцепился пальцами в нижнюю губу, что из нее брызнула кровь.

Вдруг Ламберт вскочил на ноги и перевалился через бруствер. Том попытался поймать его, но уже было поздно. Ламберт перебрался через проволочные заграждения и бежал на вражеские окопы, забрасывая их, как ему казалось, гранатами.

— Вонючие пушки! — визжал он. — Сейчас я заткну вас! Я заставлю вас замолчать раз и навсегда!

Том, как ветер, бросился за ним, но Ламберт замертво упал — снайперская пуля угодила ему прямо в лоб. Том развернулся и побежал назад. Он прыгнул в окоп головой вперед и почувствовал, как его словно молотком ударили по ноге. Пуля сорвала каблук с сапога.

Иногда, когда солдат отводили с передовой и размещали в каком-нибудь амбаре или коровнике, они могли растянуться на соломе и проспать часов десять-двенадцать. Они спали как убитые. Если бы протрубили последние архангельские трубы, зовущие на страшный суд, они их ни за что бы не услышали.

Но через день-другой они оживали. Горячая еда в спокойной обстановке, горячий чай, заваренный на чистой воде, возможность посидеть и покурить, баня и бритье делали новым человеком даже тех, кто считал, что уже выдохся, и даже конец света казался им еще преждевременным. Кое-что можно было сделать. Если повезет, можно побродить там, где все еще росла трава и па деревьях распускались листья, где воздух еще оставался свежим и где с зеленых пшеничных полей взлетали жаворонки и пели, зависнув в синем небе.

— Забавно, — говорил Том, — здесь так много вещей совершенно таких же, как дома.

На ферме, где их поселили, был яблоневый сад, и бутоны только начинали распускаться. Том сидел на земле и наблюдал за ласточками, строившими гнездо под карнизом разрушенной фермы. Несколько цыплят бегало в траве, а девочка лет семи-восьми с очень серьезным выражением лица, сидевшая чуть поодаль, присматривала за ними.

Дом уже не был просто разбитой скорлупой. Там жил пожилой фермер со своей семьей — женщинами и маленькими детьми. Мужчины помоложе ушли сражаться. Старик в соломенной шляпе на затылке и с короткой глиняной трубкой в зубах забрался на крышу и приколачивал дранку к стропилам. Женщины работали в поле. Одна из них пахала на коровах.

Том поднялся и подошел к девочке. Она хмуро посмотрела на него.

— Не бойся, я не украду твоих цыплят.

— Comment[11]?

— Цыплята, — сказал он, указав на них. — Я их не украду, и яйца тоже.

— Comment?

— Я смотрел на ласточек, вот и все, и на бутоны на деревьях. У вас, думаю, хорошо уродятся яблоки, если не будет поздних заморозков.

Ребенок ничего не сказал. Девочка не понимала его. Она сидела, засунув руки под передник, и хмурилась еще сильнее прежнего.

— Вот, посмотри, — сказал он ей, вынимая из кармана фотографию. Ее прислала в письме Бетони, и на ней была мать в саду в Коббзе. Она держала в руках соломенный садок для пчел — собиралась взять пчелиный рой, который собирался на стволе яблони.

— Знаешь, кто это такие? Я смотрю, у вас есть своя пасека, вон там. А это в Англии. Видишь, там тоже бутоны на деревьях. Такие же, как у вас тут.

Девочка взяла фотографию и долго ее разглядывала. Потом отдала ее Тому и опять засунула руки под передник.

— C'est la ruche, — пробормотала она, — pour les abeilles[12].

— Ну, да. Как я тебе и говорю. Это в Англии.

Том отошел. Ему навстречу шли Ньюэз, Дансон и Эванс. Они остановились, чтобы понюхать яблоневый цвет.

— Эй, Том, братаешься?

— Я пытался объяснить ей, что не собираюсь стащить ее кур или яйца.

— Если бы не ее дедушка, мы бы уж наверняка это сделали. У старого черта припрятан обрез.

— Хотел бы я поговорить с людьми здесь. Но не могу, и это кажется мне ужасным.

— Что это с тобой, Тосс? Ты даже с нами не очень-то разговорчив. Ты всегда был молчаливым мерзавцем.

— Я говорю тогда, когда у меня есть что сказать.

— Обычно по вторникам и пятницам, да?

— Не обращай внимания на Пекера, — сказал Ньюэз. — Он просто проиграл в покер.