Горький ветер - Мэри Пирс

В миле внизу снаряды рвались в Высоком лесу. Огромные желтые факелы вспыхивали в темноте среди деревьев. А на горизонте, на юге и на севере, небо сверкало белыми отблесками, когда орудия отвечали друг другу. То там, то здесь в воздухе загорались осветительные ракеты: красивые зеленые, сделанные человеческими руками метеоры. И каждые несколько минут над головой расцветали яркие сигнальные огни, как японские цветы, освещая вокруг всю землю.

Майкл снова откинулся на спину, глядя в трепещущее небо. Он потерял много крови, чувствовал слабость и головокружение, его сковала смертельная усталость. Где-то поблизости он услышал голоса людей, разговаривающих по-немецки, и приближение топающих ног. Первые патрули вышли уже, бродя среди убитых и раненых.

— Ах ты Боже мой, ну что за свалка такая! — тихо, но отчетливо произнес голос. Потом голоса и шаги удалились.

Майкл знал, что нужно идти. Его рана была не серьезной, у него было достаточно сил, чтобы ползти. В Дувкуре врачи снова поставят его на ноги, и он опять сможет воевать. Но волю Майкла парализовало, а тело подчинялось собственному диктату. И он остался там, где лежал, на дне воронки, ожидая, когда придут немцы и возьмут его в плен.

Бетони, получив записку от миссис Эндрюс, сразу же отправилась в Кингз-Хилл-хаус. Ее проводили в комнату, залитую солнцем и наполненную ароматом роз. Миссис Эндрюс сидела совершенно прямо, с бесстрастным лицом, но когда Бетони заговорила о Майкле, она как-то обмякла и стала всхлипывать. Через некоторое время она смогла продолжить разговор. Ей было стыдно, что она плачет перед этой плотницкой дочкой, двадцатилетней девушкой, глаза которой оставались сухими и которая держалась на редкость невозмутимо.

— Извините, мисс Изард, но я еще не оправилась от шока. Я не ожидала, что вы приедете так скоро.

— Вы получили что-нибудь от самого Майкла?

— Да, но только одну из этих напечатанных открыток. Там говорилось, что письмо он пошлет следом.

— Он тяжело ранен?

— Люди из Красного Креста сказали, что нет. Но он в немецком госпитале, и я не верю, что там с ним будут хорошо обращаться.

— Я уверена, что все будет хорошо. Красный Крест следит за этим.

— Жаль, что не могу разделить вашу уверенность, но иногда рассказывают такие жуткие истории…

— В конце концов, он жив, а это главное.

— Мой сын военнопленный. Это для меня слабое утешение.

— Но он жив! — твердила Бетони. — Он вернется, когда война закончится. Неужели вас это не утешает?

Она подумала о тысячах, погибших с тех пор, как началось большое наступление. Путешествуя по Англии, посещая фабрики, она повсюду встречала безутешных женщин и уже потеряла счет тем, чьи мужчины навсегда остались на полях Соммы.

Миссис Эндрюс поднялась:

— Я рада, что вы так спокойно выслушали новости. Я боялась, что вы будете огорчены. Мне кажется, вы, молодые женщины, становитесь жестче. В какой-то степени это, возможно, и благо.

— Есть ли адрес, куда я могу написать Майклу?

— Да, конечно. Я дам вам его. — Миссис Эндрюс подошла к столу. — Я уверена, он будет рад получить от вас письмо.

Все лето и осень на Сомме не прекращались бои. Позьер. Лонгваль. Морваль. Дельвиль. Ле-Транс… В ноябре они прекратились. Несколько миль территории отбили у противника, пятьсот тысяч жизней потеряли. Большой прорыв провалился. Но немцы, как сообщалось, были деморализованы собственными потерями. Это должно было в конечном счете отразиться на их состоянии. Тем временем положение по-прежнему оставалось тупиковым. Обе армии окопались. Зима надвигалась и на тех, и на других, самая ужасная зима за двадцать лет.

— Вуди, как думаешь, дома так же холодно?

— Конечно. Моя жена написала, что обморозилась.

— Мы почти что чужие, я и мои ноги, не говоря уж о других местах.

— Тут что, кто-то вызвал Деда Мороза?

— Эй, Тосс, помнишь, как тепло было в этой чертовой Бретании? Я почти хочу вернуться туда. Или Чертов лес, в котором горели деревья. Я бы уж лучше сгорел там, как бедный старина Гловер, или Вернинг, или Кайт, чем замерзать тут насмерть дюйм за дюймом, черт возьми.

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Кострелл, один из нового поколения. — Как будто это была такая шутка!

— А это и есть шутка, — сказал Дансон. — Убийственная для некоторых. На самом деле. И для остальных еще будут сюрпризы. Но вы, новички, не понимаете этого.

Кострелл замолчал. Он считал их отвратительными, бездушными, жаждущими крови. Он не мог разделять их отношение к войне. Он всегда помнил о замерзших трупах, лежащих на ничьей земле, многих было видно из окопов, некоторые лежали довольно близко от проволочных заграждений, всего в нескольких ярдах. И когда Дансон говорил, как обычно: «По-моему, старина Билл мог бы и укрыться одеялом?» или: «Клянусь, Джон Вилли перевернулся, он утром лежал не так», — Кострелла просто передергивало.

— Все верно, сынок, — сказал ему Боб Ньюэз. — С ними, которые там лежат, все в порядке. Они уже не чувствуют этого чертова холода, не слышат проклятых снарядов, и их уже не посылают в санитарные наряды. Там им намного лучше, и они, черт возьми, это знают.

— Вы заметили, что от младшего офицера пахнет одеколоном? — спросил Пекер Дансон.

— Бедный гомик, — сказал Дейв Раш. — Он, наверное, намазался кремом против вшей.

— Да идите вы все! — Привитт оторвался от письма, которое писал. — Что, офицеры ведут такие же разговоры?

— Нет, конечно, не такие. У них разговоры поважнее и получше, со звездочками на плечах и офицерскими портупеями.

— А джери? Они тоже об этом болтают?

— Ну, они их ссыпают в канистры из-под бензина, а потом поджигают и бросают в нас. Это наиболее удачное оружие кайзера.

Привитт вернулся к своему письму и с минуту сидел молча. Он развлекался, дурача цензора. Он поднял голову и прочитал только что написанное.

«Дорогой брат Хамфри. В прошлую субботу я спал с тремя француженками и их мамашей. Мамаша была лучше всех, хотя и не так хороша, как та, что была у меня в пятницу, когда я ночевал в заведении высшего класса, его содержит китаянка, которая когда-то держала прачечную в Солихалле». Вот! Это заставит их разуть глаза! Когда майор прочтет это, он будет бегать за мной и спрашивать адрес.

— Это ведь неправда, Привитт!

— Ха! Отвали! Единственный, с кем я тут спал, это мохнатый кролик.

Снаряд пролетел над их головами и разорвался с грохотом позади траншеи. Они пригнулись, и на них посыпался ливень мерзлых комьев, отскакивая от стальных касок. Привитт снова выпрямился и стряхнул землю с планшета.