Мощи святого Леопольда - Борис Вячеславович Конофальский

– Хватит, у всех на завтра дела есть, идите спать. Трактирщик, еду, что не доели, собери, доедим завтра.

И все засобирались. А Роха стал прятать за пазуху сыр и колбасу, кавалеру было не жалко.

Он вдруг понял, что все эти люди, зовущие его господином, ему не ровня, даже Роха, с этой колбасой за пазухой, еще больше не ровня. Волков еще раз обругал себя за то, что ума не хватило, или не смог, пригласить рыцарей с церемонии.

Все расходились, а он вышел на улицу и увидал, как в сумерках юный пекарь за углом трактира обнимает Брунхильду, что-то шепчет ей.

Ни секунды не размышляя, он подошел к ним и, схватив девушку за руку, потянул за собой, а опешившему пекарю сказал:

– Сегодня моя очередь.

Пекарь возразить не смел, только вздохнул в ответ и пошел восвояси. А вот Брунхильда возражала от души, ругалась, но кавалер ее не слушал, тащил за руку в покои, как пришли, выгнал оттуда монаха, Сыча и Ёгана, те пошли спать в покои к Агнес.

– Что ты бесишься, дура? – ласково сказал он Брунхильде, когда они остались наедине.

– А то, что не жена я вам, ясно? – злилась девица. – И нечего меня как овцу пользовать.

– А пекарю, значит, можно?

– А может, он мне люб.

– А я, значит, нет?

– А вы, значит, нет. Иной раз противны, аж выворачивает.

– По-твоему, пекарь лучше рыцаря?

– А может, и лучше, раз пекарь любит.

– А я тоже, может, люблю. – Он чуть не силой усадил ее на кровать, держал ее руки в своих.

– Ой, что ж вы врете, – девушка попыталась вырваться, – врут и не краснеют даже.

– Ну что ты, бешеная, – он не выпустил, поцеловал ее в шею, – ты хоть раз проводила ночь с рыцарем? Пекарей-то у тебя будет хоть сотня. Только подмигни.

– Ой, прям, важность какая, – отвечала Брунхильда, но уже не так рьяно, – я рыцарей поманю, и тоже сотня будет.

– Да, – согласился кавалер и потянул подол платья вверх по стройной ноге. – Тут я с тобой не спорю, ты прекрасна. Самая красивая.

– Ой, прям, так и прекрасна без зуба, – недоверчиво взглянула девушка, но руку кавалера уже не убирала со своей ноги, – я когда говорю, так иной раз и шепелявлю.

– Это тебя не портит, – а он и рад был, уже дотянулся до самого верха бедра, – ты и без зуба красивее всех, что я видал в этом городе.

– Врете, – уже тихо-тихо сказала Брунхильда, дыша вином ему в лицо.

– Не вру, – отвечал Волков, задирая ей юбки и целуя в губы. – Слово рыцаря.

А она как ждала этого, впилась в его губы своими, обвивая его шею руками. И дозволяя его рукам касаться там, где ему вздумается.

Как только в зале появился канцлер, так сразу кавалер направился к нему, хотя монахи и шипели на него и пытались остановить, но он не обращал на них внимания; подойдя к столу приора, он остановился и, не кланяясь, не здороваясь, водрузил на стол неоткупоренный кувшин вина с монастырской печатью:

– Говорят, то вино драгоценное неизвестные монахи даровали, даже поблагодарить их не смог – ушли. Мне, простому рыцарю, такое вино не по чину, решил вам его принести. Спасибо вам, монсеньор, за то, что помогли получить рыцарское достоинство.

– Благодари Господа, сын мой. Все его милостью, его милостью, – холодно отвечал брат Родерик, разглядывая кувшин.

– И то верно, – согласится кавалер, – вот только беспокойно у меня на душе, сны меня страшные донимают.

Приор слушал молча.

– Снится мне, – продолжал кавалер заметно тише и приблизившись к монаху, – что какой-то монах меня со свету сжить хочет. А за что – не говорит. К чему бы это, святой отец?

– Демоны тебя одолевают, – все так же холодно ответил приор, – пост, молитва и причастие избавят тебя от них, сын мой.

– Вот и я так думаю. Да только многогрешен я, вот если еще и такой святой человек, как вы, за меня помолились бы, так точно я бы от наваждения избавился. Помóлитесь, святой отец?

– Помолюсь, сын мой, помолюсь, – кивнул канцлер. – Ступай.

– Вот и хорошо, – и не собирался уходить кавалер, – я о своих наваждениях написал еще и епископу Вильбурга, чтобы он тоже помолился. Когда два таких праведника, как вы и епископ, за меня молиться будут, то уж наверняка наваждение пройдет.

Приор побледнел, он неотрывно глядел на новоиспеченного рыцаря, открыл было даже рот, да ничего не сказал, не нашелся.

А рыцарь еще раз спросил:

– Так помóлитесь за меня, святой отец?

– Ступай, сын мой, ступай, – только и смог сказать канцлер Его Высокопреосвященства и принялся теребить четки.

Когда солдат повернулся к нему спиной и захромал к выходу, приор прошипел своему ближайшему помощнику:

– Найди протонотария, скажи, чтобы о просьбе моей боле не волновался. Передай, что сложилось все как Богу угодно. А еще скажи просителям, что приема сегодня не будет, молиться я пойду.

Он встал из-за стола.

Его помощник уже направился выпроваживать посетителей, когда приор остановил его, подозвал и прошептал со злостью:

– Вино это вылей. Немедленно.

А кавалер Волков возвращался в трактир, а на луке седла его висел щит, на котором изображено было небо серебром над лазурным полем, а поверх всего ворон распластал крыла, а лапами держал факел с живым пламенем на запад, а у ворона глаз сиял, что рубин, и был он злой. Прекрасный щит пахнул свежим лаком. А кавалер был горд.

Это и улицей нельзя было назвать. Длинная тропинка меж двух высоких заборов, на которую выкидывали и золу от печек, и мусор, и падаль. На этой тропе и два всадника разъехались бы едва. Рудермаер и Пилески шли впереди. За ними ехали кавалер и Ёган, замыкал шествие Роха на своей деревяшке. Наконец они прибыли. Рудермаер торжественно обвел кусок улицы, за который Волков должен был выложить шестьдесят шесть монет.

– Вот, – важно произнес Рудермаер, – вот это место.

Здесь, у стены, размещалась помойка, и не было тут никаких тридцати пяти шагов на пятнадцать. Глазомер у опытного стрелка все сразу прикинул. Тридцать на двенадцать с неглубокой канавой по периметру. Коровьи и лошадиные кости, падаль вонючая, старое гнилое тряпье, битый кирпич и битые горшки. Все это валялось слоями, а посреди красовался гнилой, покосившийся сарай.

– И все это стоит шестьдесят шесть талеров? – невесело спросил кавалер.

– Да, – радостно кивал Пилески. – Место хорошее и недорогое. Почти даром.

Волков посмотрел на него пристально, подозревая, что мастер шутит, но Пилески не шутил.

– Место доброе, – видя