Мощи святого Леопольда - Борис Вячеславович Конофальский

пришел, и Пилески, и Рудермаер. Для всех то, что происходило, являлось полной неожиданностью, только Ёган знал о приготовлениях. Он принес алое сюрко, подушку для коленопреклонения и позолоченные шпоры. Пел хор, в этом прекрасном и большом храме был прекрасный хор. Архиепископ во всем своем облачении поманил солдата к себе. Волков уже облачился в красное сюрко. И когда к нему подошли два отца Церкви и повели его к алтарю, у которого стоял архиепископ, у солдата перехватило дух. Да так, что жарко ему стало, и звуки доносились словно издалека, и в ногах его случилась слабость, и хромать он стал заметно сильнее. Он не мог понять даже, наяву ли все это происходит. Волков оглядывался. Видел лица своих людей, видел выпученные от удивления глаза Игнасио Рохи и понимал, что это явь. А архиепископ, улыбаясь, взял его руки в свои ласково. И, как по команде, хор стих, в соборе повисла тишина, и святой отец зычно произнес, так, что стало слышно в самом дальнем углу храма:

– И сказал Господь: «По делам вашим воздастся вам». Так прими, сын мой, то, что заслужил!

И грянул хор так красиво и торжественно, что Волков едва мог дышать от волнения. Кто-то подложил перед ним подушку красную, кто-то заставил его поставить на нее колени, хор снова смолк, а архиепископ стал читать молитвы. Волков их не слышал. Склонив голову и глядя на богатые туфли курфюрста-архиепископа, он думал: «Господи, со мной ли это происходит, не сон ли это?»

Он не знал, сколько это все продолжилось, и пришел в себя, только получив хороший удар по шее. И услышал слова архиепископа:

– И пусть удар сей будет последний, на который ты не ответишь.

И снова грянул хор, а Волкова подняли с колен, перед ним разместили скамейку, он не мог понять для чего, пока одну его ногу прислуживающий отец не поставил на нее. Сам архиепископ во всем своем тяжелом облачении склонился перед новоявленным рыцарем и стал на его сапог надевать шпору позолоченную. Затем то же произошло и с другой ногой, солдат едва выстоял на своей больной ноге, пока курфюрст закреплял на его сапоге вторую шпору. Тут же один из прислужников снял с Волкова пояс с мечом и с молитвой понес его вокруг алтаря, обнес и передал меч архиепископу. И тот, также с молитвой, повязал оружие солдату. Потом его снова поставили на колени на подушку, а сеньор города Ланна возложил ему на плечо свой меч и произнес:

– Отныне ты рыцарь Господа и брат наш.

Солдат стоял не шевелясь, а архиепископ целовал его двукратно, говорил, держа руки свои на плечах Волкова:

– Слышал я, что ты без комиссара инквизиции и без суда ведьму сжег.

– Я… нет… то есть да… – растерялся Волков.

– Порыв души верный, но все должно быть по закону Божьему.

– Я… я… – заикался солдат.

– Пусть на гербе у тебя будет факел, – произнес архиепископ тихо.

Кто-то шепнул солдату сзади:

– Целуйте руку архиепископа.

Солдат стал на колено, даже боли в ноге не почувствовал, и поцеловал руку, а архиепископ поднял его и еще раз двукратно облобызал и крепко обнял, после чего произнес громко:

– Братья-рыцари, свершите акколаду. Теперь это брат наш.

Волков стоял как в тумане, а к нему стали подходить люди, крепкие, суровые, у кого лицо в шрамах, у кого фаланг на пальцах не хватало, они жали ему руку, называли имя свое, крепко обнимали, целовали дважды и говорили:

– Рад, что вы теперь с нами, брат.

– Добро пожаловать, брат.

И еще что-то, и еще.

Солдат, вернее уже кавалер, их имен не запоминал, он едва дышал от переполнявших его чувств, и глаза его были наполнены слезами, которые приходилось незаметно вытирать. И он не мог ничего отвечать этим заслуженным людям, обнимал их молча и крепко. Никогда у него не было слез, даже когда за день, за один день, в проломе стены полегла треть его близких и друзей, его глаза не увлажнились, а тут…

Он и не помнил, как все закончилось, как стали расходиться добрые люди архиепископа, и священники, и церковные служки, а к Волкову подошли его люди. Стали поздравлять его. У Брунхильды и Агнес глаза тоже были мокры. Ёган и Сыч ужасно гордились, а вот Роха бурчал тихо:

– Пусть теперь рассказывает кому угодно, что он не ловкач и проныра. Чертов Фолькоф, ну ловкач… Рыцаря получил, чертов мошенник…

Пока новоиспеченный кавалер принимал поздравления своих людей, один неприметный монах принес ему бумагу.

Волков развернул ее и прочел:

«Сего дня, сего года Август Вильгельм, герцог фон Руперталь, граф фон Филленбург, архиепископ и курфюрст Ланна, даровал милость свою и произвел в рыцарское достоинство доброго человека, славного деяниями своими, который зовется Иероним Фолькоф.

Отныне доброго человека этого должно всем звать Божьим рыцарем, кавалером и господином. И пусть так будет, и о том запись есть в разрядной книге славного города Ланна и герцогства Руперталь».

У кавалера затряслись руки. Он еще раз перечитал бумагу и, взглянув на монаха, что принес бумагу, спросил:

– Какого еще Иеронима? Это ты написал?

– Нет, – отвечал монах, указав на невероятно толстого монаха, сидевшего в углу храма за маленьким столом и пишущего что-то.

Волков быстро подошел к тому и тихо сказал:

– Перепиши немедля, я не Иероним, я Ярослав.

– А, так вы из Эгемии, там у всех такие странные имена. Мне сказали Иеро Фолькоф, я думал, что вы Иероним, – заметил толстый монах, – а переписать нет никакой возможности, я вас и в разрядную книгу так записал.

– Яро, дурак, Яро, а не Иеро. Яро от слова Ярослав. Перепиши и в разрядной книге, – настаивал Волков.

– Сие и вовсе невозможно, исправлять в книге воспрещается.

– Вырви страницу и перепиши, – начинал злиться кавалер.

– А это уже преступление, – тряс жирным подбородком монах, – книга прошита и страницы пронумерованы.

– И что ж мне теперь делать? – спросил Волков, выходя из себя.

– Живите так, – не чувствуя опасности, небрежно предложил толстяк.

Не говоря больше ни слова, Волков влепил ему утяжеленную, звонкую оплеуху.

– Господь Вседержитель, – заныл монах, почесывая щеку и шею, – что ж вы деретесь в Доме Господа?

Кавалер молча спрятал бумагу в кошель и пошел к выходу. Он пришел в себя. Слез в его глазах боле не было. «Иероним значит Иероним, зато кавалер», – сказал он про себя.

– Сыч, веди всех в трактир, скажи трактирщику, чтобы готовил большой обед и пусть не мелочится, скажи, что дам ему талер, пусть будут