Улица вечерних услад - Елена Сазанович

Вера забросала меня персиками и ракушками.

– Слышишь, Костя, – и она приставила к моему уху огромную ракушку. – Слышишь? Шумит! – торжественно объявила она, впиваясь острыми зубками в сочный персик. И по ее подбородку растеклась мякоть. И я не выдержал. И лизнул этот сладкий сок на ее загорелом лице.

Отец погрозил мне пальцем. А Вера заговорщицки подмигнула.

– Интересно получается, – не унималась восхищаться она.

– Еще два часа назад я была в лете. И даже купалась от жары в море. А сейчас мы попали прямо в осень, под проливной дождь. Словно разные планеты. Словно не одна земля. Вы с какой планеты, Лобовы?

И не дожидаясь нашего ответа. Она распахнула гардины. И замерла от неожиданности. Заметив, что на балконе не осталось ни одного цветка.

– Цветы, – и страх мелькнул в ее шоколадных глазах. – Господи! Где мои цветы! Лоб! Отвечай же! Костя! Миленький!

– Я их бросил к ногам одной женщины.

Отец облегченно вздохнул:

– Ну это не страшно. Правда, Вера?

Вера нехотя кивнула. И с подозрением на меня покосилась.

– У этой женщины есть коса, Лоб?

– Есть, Вера, – я наконец поднялся с постели. И натянул штаны. – Этой косой она успешно рубит головы.

– Ну твоя, как я вижу, на месте, – заметил отец.

Я пощупал голову.

– Вроде бы – да. Хотя вчера я, по-моему, был без нее.

А потом мы долго гуляли с Верой по вечернему городу. И я говорил, говорил. И Вера слушала, слушала. И тогда я оценил еще одно, по-моему, самое ценное качество Веры. При всей своей энергичности, болтливости. Она, оказывается, умела удивительно слушать.

– Ты не любил ее, Лоб, – чуть приостановилась Вера. Когда я завершил свой длинный трагичный монолог. – Да, ты ее не любил, Лоб.

– Откуда ты знаешь, Вера. Если этого не знаю даже я.

– Знаю, Костя. На ее месте могла очутиться любая другая девочка. Совершенно любая. Для тебя важнее всего в этой истории был первый поцелуй. Тебе он очень понравился. Ведь раньше ничего подобного с тобой не случалось, правда? Вот видишь. То, что испытываешь впервые, не дает покоя, пока не повторится. Ты влюбился в первый поцелуй, Костя. Но не в нее.

– Это не имеет значения, Вера. Если это не дает мне покоя.

– Ах, Лоб, – Вера взяла меня под руку. И чуть сжала мой локоть. – Самое сложное в жизни – это просто к ней относиться. Я хочу, чтобы ты научился этому, Лоб. В жизни столько раз тебя будут бросать. Я хочу тебя научить бросать первым. Когда придет время.

– Разве можно угадать время.

– Можно! Конечно, можно! И время. И причину. Все можно угадать. И почувствовать. Тем более, что все повторяется. Разве что с другим человеком. Но переживания – те же, чувственность – та же, горечь расставаний – та же. Главное понять, что нельзя зацикливаться на одном человеке. Не одном городе. Может быть, даже на одной вещи. Посмотри кругом!

Я невольно оглянулся. Был вечер. Была осень. И крапал мелкий дождь. И пахло мокрыми листьями.

– Видишь, сколько кругом жизни, Лоб. Видишь? Сегодня она печальна. Ну и что? А завтра выглянет солнце. И все будет совсем по-другому. Переключись, Костя. Когда-нибудь тебе эта история покажется такой глупой. И уже любя другую женщину. Ты подумаешь, зачем я портил там много нервов из-за какой-то детской любви. А потом, прощаясь уже с новой подругой. Ты обязательно вспомни, что ты уже так когда-то прощался. И боль та же. И горечь та же. И прошло время – и прошла боль. И горечь тоже. Так стоит ли терпеть новую боль и новую горечь? если они обязательно пройдут. Научись переживать боль единожды, Костя. Повторение боли – это уже не боль. Это привычка. Избавься от нее. И больше не болей. Хорошо?

– Я постараюсь, Вера, – и я до боли сжал руку Веры.

Как ни странно. Но я, действительно, быстро избавился от этой болезни. И Оля меня скоро перестала интересовать. Разве что иногда. Когда я проводил пальцев по своим губам. Мне становилось трудно дышать. Вот, пожалуй, и все. И все чаще я удивлялся, что мог в ней найти. И Олю это явно задевало. Все свои умные реплики она говорила нарочито громко. И при этом косилась на меня. И наверняка с наслаждением думала, что нет предела моим страданьям. И пыталась на моем лице прочесть муки неразделенной любви. Но ничего подобного на моем лице не прочитывалось. Разве что скука и лень.

– Лобов, – как-то обратилась она ко мне, встряхнув своей длинной косой. – А те цветы, Лобов. Ну, помнишь? Помятые такие. Которые ты мне подбросил под дверь…

Я на нее недоуменно таращился.

– Не притворяйся, Лобов. Я их сразу же выкинула. Странные такие цветы. Я раньше таких не видела. Почему-то зеленые. Где ты их откопал? Ведь цветы не бывают зелеными.

– Удивительно, – начал я сквозь зевоту. – Ты любишь экзистенциализм. И не веришь в зеленые цветы.

– Ты о чем, Лоб? – не поняла меня Оля. – Зеленые цветы – очередная выдумка твоей неугомонной недоучки мачехи?

Упоминание Веры, особенно в устах Оли, меня окончательно взбесило. Я подскочил, как ошпаренный. И со всей силы дернул ее за косу. Она завизжала:

– Пьянов!?!

Пьянов тут как тут прибыл. Я сжал кулаки. Но со мной никто не собирался драться. Пьянов смерил меня презрительным взглядом:

– Мстишь, Лоб?

Я хотел было спросить: «За что? «Но вовремя сообразил, что лучше всего промолчать. Попробуй теперь докажи, что ты не осел. И что она первая ко мне приставала. Что мстила за равнодушие она, а не я. Но я уже отлично понял. Что до окончания школы за мной будет стоять клеймо безутешной неразделенной любви к Оле. А, возможно, и до конца жизни. Будут встречать меня однажды и сочувственно говорить: «А помнишь, как горячо ты любил Ольгу? «Ведь о жизненной философией Веры мало кто знаком. И мало кто может ей научиться. Всем почему – то кажется, что в жизни все случается один раз. Даже если случается десятый и сотый. И каждый раз – это должно быть или счастьем или трагедией. А не просто эпизодом жизни, которых у нее в запасе миллионы. И все почему-то считают, что при атом надо рвать на себе рубашку. Или лезть на стену. А не просто принять этот маленький эпизод твоей жизни. Принять. Пережить. И с улыбкой расстаться. И мысленно поблагодарить жизнь, что она тебя не выделяет. Но и не обделяет тоже.

Но у Веры оказался единственный способный ученик. Это я. Даже Кит почему-то не стал ее учеником. Почему – это для меня оставалось загадкой. Он как-то осунулся за последнее время. И все реже стал бывать в нашем доме. Встречались мы с ним в основном в школе. И обменивались незначительными репликами. Я как-то пытался с ним заговорить. Но у меня ничего не получилось.

И я успокоил себя на мысли. Если бы что-то и произошло у Кита. Он непременно бы мне растрепался. Значит, это просто усталость, занятия, дела, которыми нас нагружали в последнем классе все больше и больше.