Бабочка, выкованная из стали - Екатерина Николаевна Островская

Так что не думай: я — не алкаш. Просто когда приходит мысль хлопнуть рюмашку, тут же появляешься ты.

Гончаров присел к столу, наблюдал, как начальник разливает коньяк, вытряхивая последние капли в стоящую перед ним рюмку.

— Вот так получается, что жил человек и теперь нет его, — вздохнул начальник РУВД. — И ведь Колотовкин ненамного был старше меня. Говорят, его сестра накануне целый день не могла до него дозвониться. Сегодня с утра пораньше пришла, а он в постели мертвый: еще вчера, стало быть, умер… И сразу в кадры позвонила, чтобы помогли с похоронами.

— А он один жил?

Алексей Иванович кивнул:

— Один как перст. Он ведь овдовел, когда ему сорок с небольшим было. Как тебе сейчас. Потом познакомился с молоденькой курсанткой: она в школе милиции обучалась, а он там что-то вел. На двадцать лет ее был старше. Я видел ее пару раз. Как бы выразиться помягче? Попрыгушка, одним словом. И вот как-то на День милиции решило управление закатить банкет. Колотовкину к тому моменту уже лет пятьдесят с лишком было. Мог бы на пенсию уйти, но он чего-то высиживал: думаю, у него была договоренность — ждал, что его поставят замом начальника ГУВД, потом присвоят генерала, и он сразу уйдет на генеральскую пенсию и в крупную компанию замом по безопасности… Но это, само собой, мои домыслы, основанные на личных наблюдениях. Так вот, на том самом банкете его женушка, подвыпив, стала приглашать всех мужчин на танцы. То на одном повиснет, то на другом. А потом вдруг пропала. Колотовкин смотрит направо-налево, туда-сюда: нет жены. Ну и отправился на розыски: он же как-никак сыскарь. И обнаружил ее в подсобном помещении с неким молодым подполковником. Короче, слово за слово, и случилась между ними рукопашная схватка, и в эпической битве поколений победила молодость. Корень был неплохим рукопашником — ты знаешь это. Утром все управление уже гудело и стояло на ушах, как говорится. Начальник управления вызвал к себе Колотовкина для разбирательства. Несчастный Василий Иванович явился в высокий кабинет с фонарем под глазом, с объяснительной запиской и с рапортом на молодого подполковника, который, по его словам, морально разложился… Однако наш генерал слушать его не стал, а просто предложил уйти с глаз подальше в какой-нибудь райотдел, а потом и на пенсию без фанфар. Так Колотовкин к нам и попал, и прослужил еще тихой сапой достаточной долго, а тот подполковник теперь…

— Витя Корнеев теперь генерал-лейтенант полиции и начальник управления в министерстве.

— Вот, — вздохнул Жаворонков, — а когда-то ты, Игореша, с ним в одном кабинете сидел, водку с ним вдвоем хлебали, а теперь он не только тебя на улице, если встретит, не узнает, он и мне руки не подаст. Ну, ладно, забыли про него. Давай за раба Божьего Василия Ивановича Колотовкина. Мир праху, земля пухом и царствия небесного.

Они выпили коньяк, и начальник РУВД продолжил:

— У Вити Корнеева, как выяснилось, большие связи имелись: и в Генеральной прокураторе, и в суде, и в Следственном комитете…

— У его жены, — уточнил Гончаров. — Но я к вам зашел не о Корне говорить. Тут я случайно узнал, как в нашем аэропорту с рейса сняли пожилого человека, бывшего ректора Академии промышленных технологий, профессора, доктора наук, награжденного госнаградами…

— Как его фамилия? — удивился Алексей Иванович. — Просто удивительно, что я ничего не слышал. Когда это было?

— Год назад. Профессор Дроздов уже входил на трап, чтобы лететь на курорт, как его скрутили опера…

— Как скрутили? Он оказывал им сопротивление?

— Какое сопротивление? Ему семьдесят пять лет, у него гипертония, сахарный диабет и проблема с позвоночником. Он вообще не понял, чего от него хотят. А его в наручники — и сразу в Сибирь, то есть в Омск… Там предъявили хищение государственных средств, неоднократное получение взяток и мошенничество.

— А почему сибирские опера здесь так действовали? Они же должны были согласовать с нашим управлением, раз берут такого заслуженного человека. И второй вопрос: ты-то сам каким боком здесь — этот профессор в нашем районе проживал?

— Не проживал.

— Ну и успокойся тогда. За него наверняка есть кому вступиться.

— Он уже год сидит! — не выдержал Гончаров. — К нему никого не пускают, но он и сам не хочет видеть никаких адвокатов, потому что считает себя невиновным.

Жаворонков достал из кармана мобильный, нашел номер, на который собирался звонить, хотел уже нажать кнопку, но что-то его остановило. Посмотрел на Гончарова:

— Ты лично знаком с этим профессором?

Игорь покачал головой.

— И ничего о нем не знаешь? — удивился начальник РУВД.

— Знаю, что он бывший ректор Промтеха, который, кстати, окончил участковый Шишкин, рекомендованный мною для работы в убойном отделе. Знаю, что он доктор технических наук и доктор педагогических наук, и, кроме того, все, кто его знают, утверждают, что он — честный и порядочный человек.

Начальник РУВД снова взял телефон и задумался.

— Если честно, то мне непонятен твой интерес. Ты же сам знаешь, что у нас за просто так не сажают… Значит, было за что. А мне теперь надо большому человеку звонить и объяснять, почему я интересуюсь этим делом.

— Следственные действия не проводятся, — продолжил подполковник, — а судьи каждый раз продолжают назначать меру пресечения — содержание под стражей.

— У судейских свои аргументы, — покачал головой Алексей Иванович.

Гончаров понял, что начальник РУВД никуда звонить и не собирается, поднялся, но в этот самый момент Алексей Иванович все-таки нажал кнопку на своем мобильном.

— Виктор Николаевич? — произнес он елейным голосом. — Ну да, это я… Ваш бывший начальник. Как там Москва? Звонят колокола?.. Да нет, конечно, не поэтому звоню, то есть не поэтому обращаюсь к вам. Просто хочу проконсультироваться. Сейчас к нам новый сотрудник переводится… В убойный — туда, где вы начинали. Парень способный, как говорят, но он закончил Академию промышленнных технологий, а там ректора недавно арестовали… Вот я и думаю… — Полковник замолчал, очевидно, слушая, что ему говорит генерал Корнеев. — Но с кем-то они согласовали задержание на нашей территории. Кто-то ведь…

Полковник снова замолчал, только слушал и кивал, как будто собеседник мог видеть, как он соглашается.