Из невозвратной стороны - Евгений Евгеньевич Сухов

знали для чего. Я даже при всей своей фантазии не мог представить, как бы они ещё сильнее завидовали.

Ну не хватало мне воображалки.

Всё шло прекрасно: Парашютист сидел в портфеле тихо. Вот что значит правильное воспитание! А люди говорят: «Он не воспитуем, ему одна дорога – в тюрьму». Просто уметь надо. Берите пример.

Я радовался и приоткрыл портфель, был на сто процентов уверен в своём подопечном.

На урок пришла новенькая молоденькая училка, чистенькая, хорошо одетая, она всем понравилась. С собой она принесла экспонат. Крысу белую. Она вела себя хорошо, сидела на столе и жевала что-то.

И мы вели себя хорошо, внимательно слушали училку-комсомолку и не шумели, как обычно.

Парашютисту надоело сидеть в портфеле, он вылез наружу и увидел крысу.

Он отродясь белых крыс не видел. Притих. Удивился, видать. Потом прыг на стол – и хвать крысу. Она запищала, училка закричала.

Тут всё и началось. Ребята повскакивали с мест, напугали Парашютиста – лови его теперь, отнимай экспонат. Он по классу мечется с крысой в зубах, то по партам, то под партами. Все орут, крыса пищит, девочки визжат, на парты повыскакивали.

Училка головку руками обхватила и смотрит на меня, а в глазках блестит что-то. Я на неё тоже смотрю, и мне её жалко. Я не выдержал и как крикну:

– Брось, брось, ко мне, ко мне!

Все замолчали, и Парашютист притих, и крыса. Потом он с крысой в окно второго этажа сиганул, прямо с экспонатом в зубах.

Экспонат мы так и не нашли.

А молоденькая, такая хорошая училка к нам в школу больше не приходила. Не по-комсомольски поступила. Струсила. А я нет, когда меня с портфелем физрук за руки к директрисе повёл. Она долго смотрела на меня, изучала, как будто впервые видела… И это за столько-то лет нашей дружбы – она тоже из монастырских. Потом спросила:

– Ты не в курсе, кто такого прекрасного морского десантника-парашютиста в класс пригласил?

А я откуда знаю? Так и ответил:

– Не знаю таких.

Самое приятное было, что даже директриса такого высокого мнения о моём котяре.

– А если подумать?

Я подумал и сказал:

– Вы учительницу спросите. Может, она знает.

– Она говорит, что не знает.

Какая молодец! Настоящая комсомолка, из молодогвардейцев. «Жаль, не осталась», – подумал я. А вслух сказал:

– А класс?

– Женя, ты же знаешь, что класс ничего не видел и ничего не знает. И это всё всем показалось.

Какие молодцы! Даже девчонки.

– Ну ладно. Показывай, что у тебя в этом ридикюле-бауле.

– Он же закрыт, – удивился я.

– Открой.

– Я ключик потерял. А ломать – красоту терять.

– Какая жалость.

Директриса взяла портфель, вынула заколку из причёски и открыла секретные замочки. Это ж надо! Недаром разведчицей была.

– Показывай, сделай милость, что у тебя там.

А что показывать? Там в этот раз ничего интересного не было, так, по мелочам. И я стал выкладывать на её стол: тетради, чернильницу-непроливайку, книжку «Как выжить в лесу», перочинный нож – две штуки, моток верёвки, проволока, корпус подводной лодки, лапка зайца, сушёная гадюка (сам сушил и сам убил), увеличительное стекло (огонь разводить), фонарик, НЗ… Ну и так, ерунду всякую.

– Видите, ничего интересного, – сказал я.

Всё выложил, кроме дневника, но о нём она не просила. А мне самому выкладывать… Дурак я, что ли!

– А в этом кармане что?

Я выложил.

– Это же череп человеческий! – заверещала биологичка.

– Ну как вы такое говорить можете? Какой же он человеческий? Он маленький, – авторитетно заявил я.

– Где ты его взял?

– В подвале собора.

– А что ты там делал?

– Подземный ход искал.

– И не страшно?

– Я не один. А ещё у нас были факелы и фонарики.

– А если заблудитесь?

– Не, мы метки ставим.

Директриса так же, как и молоденькая училка, голову руками обхватила и смотрит на меня. А в глазах что-то не то. Глаза её мне не понравились. Они же зеркало души. Так нам говорит русичка.

У неё сейчас глаза были не директорские. Какие-то… как у наших монастырских женщин, когда они мелочь пересчитывают у магазина и вздыхают.

Я-то точно знал, что после этого кто-то у них дома не доест. Ясно кто.

Потом глазау неё стали снова директорские, и мне полегчало.

Я знал, что сейчас будет: выкинь эту гадость, я знаю, кто приволок этого мерзкого кота (теперь уже не прекрасного), не учись врать, это недостойно высокого звания пионера… И пошло-поехало.

А в конце: приведи мать!

Ну приведу! И что?

Напугала куриной сиськой.

– Давай так, – сказала директриса. – Вот тебе портфель новый. Специально для таких, как ты, разработанный, с ним и ходи в школу. А этот баул шпиенский – в сарай… и держи там свои сокровища. Или логово для Парашютиста сделай.

Я с открытым ртом и новеньким портфелем, специально для меня разработанным, вышел из кабинета. Он аккурат в мой шпиенский поместился.

А маман сама в школу припёрлась, без вызова, выяснить, дали ли мне взаправду портфель или я его спёр где. Испугалась. У нас многие с тех пор воровать начинали. Особенно продукты. А дальше известно что. Маман моя ничего не поняла, но Парашютиста уважать стала.

И он официально в нашей комнатёнке, келье бывшей, прописался. По хозяйству помогать стал – мышей в подполе гонять. А однажды здоровенную крысу задавил и принёс. Положил маме на подушку, когда она спала, приятное хотел ей сделать. За свою признавать стал.

А она, когда проснулась, так верещала – всех в доме переполошила.

Приятное хотел ей сделать, от себя оторвал, за свою признавать стал. А она… Стыдно так перед людьми было. Такая невоспитанность, как в хороших книжках пишут.

– Чтоб ноги его в доме не было!

– Тогда и моей не будет, – заявил я.

Родителей тоже надо воспитывать.

А когда приходил на дом врач, Парашютист обнюхивал её, проверял, видимо, настоящий она доктор или нет. Садился рядом и внимательно смотрел и слушал, что и как она делает. Потом и сумку её проверял. Вежливо так, аккуратненько. Деликатный был, хоть и Парашютист.

Я болеть стал гораздо меньше. Как заболею, кисич обязательно со мной спал, грел собой, во всю длину растягивался.

Я и выздоравливал быстро. Врачи удивлялись. Я ещё по их науке болеть должен, а я уже ношусь. Они понять не могли и в школу справку о здоровье не давали. Лафа – погулять лишних три, а то и пять дней.

А я им про кисича не рассказывал, чтобы их законы научные не