Есть, господин президент! - Лев Гурский

— За башню? — Гуру приподнял брови домиком. — Спасскую? Концептуально.

— Останкинскую, — уточнил Штепсель. — За антенну. Вернее, сразу за две, и обе погнула. Да я вам че, не рассказывал? Ну вы помните, наверняка, два дня потом трансляция по Москве никакая не шла. Болтали, типа опять пожар, а это был не пожар, гы-гы…

— Иван Николаевич! — скорбным голосом обратился ко мне третий икс, самый высокий и кудрявый. Его белый пиджак был наиболее блестящ и переливался. — Скажите, Кремль не будет против, если я вон того микроцефала чем-нибудь тяжелым тресну? У меня тогда пять концертов слетело с эфира. И у жены бывшей столько же!

Кудрявчик по прозвищу Павлин держал на себе три четверти нашей гламурной попсы. Штепсель верховодил чуть ли не всем грязным рокопопсом страны. Гуру считался величайшим монстром арт-рока. Втроем они перекрывали процентов девяносто пять нынешнего музыкального рынка. Оставшимися пятью — балалаечниками, бардами и бетховенами — я мог пренебречь. Погоды они не делали.

— Кремль против не будет, — ответил я откровенно. С этими ребятами не стоило церемониться, иначе на шею сядут. — Кремлю вообще наплевать, можете хоть бошки друг другу пооткусывать и в унитазы спустить. Но только через полгода. После выборов.

— Выборы? — Гуру пожал вялыми плечами. Его темно-рыжая кожаная жилетка вздыбилась и опала. — Скука. Очевидность. Прескрипшн.

— Че, без нас не нарисуете? — удивился Штепсель и поскреб всей пятерней в затылке. — Да это же для ваших, екарный бабай, говна-пирога. Туда — плюс, сюда — минус, и все в шоколаде.

— Административный ресурс, — брезгливо поджимая губы, сказал Павлин. — Его имеет в виду этот питекантроп. Мне тоже, Иван Николаевич, не вполне понятно, для чего нам-то надрываться. Сами губернаторы и припишут сколько надо.

— Вы это бросьте! — Я погрозил троице кулаком. — А явка? К чему они припишут, если народ вообще не явится? Я сам не люблю выборов, но раз уж они есть, нельзя их просрать. Поймите, Кремлю не нужны трубадуры. Тем более, из вас агитаторы — как из мякины бритва. Нет, у вас иная задача. Вы создаете настроение, вы песней пробуждаете активность масс. Хоть какую. Плюс, минус, неважно — главное, не нолик… Дошло? Люди должны верить, что весы качаются, что все взаправду, что от них самих зависит, кто победит — фашист-популист или преемник с человеческим лицом.

— Че-то у преемника лицо не фонтан, — объявил, ковыряясь в зубах, Штепсель. — Человеческое, базара нет, но какое-то тупое. Слышь, Николаич, а может, развели вас втемную и он не из Питера?

— Обезьяна, в сущности, права, — кивнул Павлин. — Интеллект у вашего газовика очень здорово спрятан, про обаяние вообще молчу.

— Да. — Гуру опять расплел свою бородку. — Не венец творения. Я вздохнул про себя. Вся тусовка, кроме Тимы Погодина, давно

уже поняла: преемником номер раз практически утвержден нефтегазовый министр Кораблев. Проект этот курировал Глава Администрации. Он и пиаром занимался самолично. Не в моих правилах критиковать начальство, но пока оно, к глубокому моему сожалению, не шибко перетрудилось. Как и два месяца назад, и месяц назад, и неделю, газовик оставался тем, кем был раньше, — огромной сонной рыбиной. Его счастье, что оппозицию делает наша же контора. Тимины семь процентов я, ради остроты выборного сюжета, могу довести до двенадцати. Но это его потолок. А вот будь на месте игрушечного популиста настоящий, да с харизмой, никакой ресурс не вытянул бы Кораблева в первом туре. Да и второй под вопросом. Вслух я, конечно же, сказал о другом.

— Эх вы, слабаки, — укорил я троицу. — Как увидели трудность, так и лапки кверху. Хорошо, допустим, вы правы, и преемник — с брачком. Второй сорт вместо первого. И что? Чем сложнее задача, тем интереснее решение. Зажгите пипл, покажите класс. Вы гении или поссать вышли? Ну! Сманить народ к урнам, если в кандидатах — мачо с голливудской улыбкой, и пацан зеленый сумеет.

Три икса переглянулись. Решать сложные задачи им было стремно. Привыкли уже: шикадам, мазафака, зумзумзум — и полные залы.

— А я про мачо клевую поговорку слышал, — подумав, сообщил вдруг Штепсель. — Мачо в моче вымачивал мачете. Прикольно.

— Вот дегенерат, — кисло сказал Павлин. — Из-за таких народ в Петербурге совсем без крыши. Мне на сцену дохлую кошку метнули.

— В моче? Мачете? — Гуру перестал плести очередную косичку. На его лбу собрались вопросительные складки. — Непонятно. Зачем?

— Так просто, поговорка же. Че, не врубаешься? — Штепсель сунул себе в ухо указательный палец и дважды с хрустом его провернул.

Гуру бросил на него строгий взор. Потом свел ладони вместе, словно играя в «ладушки», и принялся их рассматривать то справа, то слева. Как бы проверял, не исходит ли от них сияние.

— Все на свете не просто так, — монотонно забубнил он. — Все связано. Есть причины. Есть следствия. Есть карма. Отринувший пожалеет. Вкусивший будет править миром. Все совокупно. Белая птица теряет перья. Черный зверь рвется на волю…

— Ништяк! — восхитился Штепсель и засунул полмизинца глубоко себе в ноздрю. — Зверь — это че, пони из зоопарка сбежал?

— Я давно знаю, кто тут из зоопарка сбежал, — желчно заметил Павлин. — Я не спец в кармах, но у нас всегда кое-что связано с кое-чем. Эти ваши камлания — с моей мигренью, стопроцентно. А у меня вечером два концерта, эфир и запись на радио.

Все и впрямь взаимосвязано, с грустью подумал я. Одно цепляется за другое. Как я при входе не смог ужать пароль, так и дальше вся бодяга идет без сокращений: Штепсель юморит, Павлин ноет, Гуру талдычит мантры и норовит слинять в астрал. Эти любимцы муз похуже Тимы. Разве что беговых тараканов не давят. А я-то надеялся управиться с ними минут за двадцать. Как же!

— К черту карму. — Я устало глянул на часы. — К черту фауну. Оставьте в покое зоопарк и попытайтесь, на хрен, меня понять…

Из дверей секс-шопа я вышел только через пятьдесят минут — с шумом в ушах, с зелеными кругами в глазах. Своего я, конечно, добился: выколотил из троицы обещание оказать реальное содействие. Но и они своими выкрутасами помотали Ване нервы.

Кое-как я доковылял до «мерина», плюхнулся на сиденье машины и запихнул в мини-сейф между передним и задним сиденьями пластиковый пакет с тридцатью тысячами гринов — ровно по десятке с носа. Это не плата, а символическая дань, знак их вассальной верности. Бабки, которые еще вчера Кремль вкладывал в творцов прекрасного, сегодня стали приносить нам прямые дивиденды. Старинная задачка «С кем вы, мастера культуры?» ныне решается просто. Кто не с нами, те не мастера, а лохи. И относиться к ним будут, как к лохам. Пускай мы не можем выгнать с Кавказа семейку Убатиевых, зато выгнать из телеящика всякого, кто не люб, нам как два пальца обчихать…