Есть, господин президент! - Лев Гурский

Белобрысый порылся в кармане кожаной куртки и протянул мне маленький золоченый цилиндрик. Хорошо мне знакомый.

— Возьмите, — сказал он, — ваш предмет, вы потеряли.

— Вы три квартала гнались за мной, чтобы вернуть мне это? — не поверила я. — Помаду, которой я же в вас… которой я вам…

Мой бывший киллер улыбнулся и качнул головой.

— Это не совсем так, — признался он. — То есть, да, я хотел вернуть вещь, но не только. Я бежал за вами, чтобы дать вам работу. Предложить вам бизнес. Чтобы вы помогали мне за деньги.

Ну и меню сегодня выдалось! Сперва напугали до полусмерти, вторым блюдом спасли от смерти, а на десерт предложили работу—и все это в течение пятнадцати минут. Чем не фаст-фуд? У меня, конечно, репутация на уровне, без работы я не сижу и не бедствую. Но очереди ко мне еще не стоят, и клиентура пока не бегает за мной вприпрыжку. Может, за последние четверть часа я успела профессионально вырасти? Как та Алиса, которой в Стране Чудес скормили волшебный пирожок.

— Вы мне объясните сначала, — потребовала я у блондина, — кто вы такой и откуда узнали обо мне.

— Макс-Йозеф Кунце, — тотчас же представился мой возможный клиент и изобразил нечто вроде реверанса. — Я имею мастерскую, там чинят мотоциклы. А ваше имя и фото есть в русском Интернете, в кулинарном чате ток-тэйбла… у нас это зовется шприх-бух, а у вас как-то по-другому. Я хотел искать здесь специалиста вашего профиля. От Черкашин-пирожных есть прямой переход на вас. Я подумал, найду вас там, где те пирожные.

Болтливый Блокнот — самая непредсказуемая толкучка в Инете. И самая бесполезная. Отыщется базар на любые темы — кроме той, за которой ты полез именно сейчас. А этому Максу-Йозефу я смотрю, с ББ везет больше моего. Вот оно, арийское счастье.

— Вы немец? Из ФРГ? — поинтересовалась я. — А русский язык, если не секрет, откуда так хорошо знаете?

Среди моих клиентов был натурализованный турок, производитель лицензионных рахат-лукума, халвы, козинаков и прочих восточных радостей. В России он прожил десять лет, не меньше, но разговаривал с ужасным акцентом и часто ошибался: говорил «праведник» вместо «проводник», «пахлава» вместо «похвала», «выпук» вместо «выкуп»… Я советовала ему походить на курсы русского методом погружения. Там, я слышала, порядки строгие: не выучишь слова — окунают в бассейн с головой.

— Я — подданный Кессельштейна, — чуть обиженно, как мне почудилось, сообщил белобрысый Кунце. — Моя маленькая страна меньше, чем соседний Люксембург. Население тридцать тысяч, язык немецкий. Но мы не пруссы и не саксы, мы более древние, наш Типпельскирн имеется в летописи на десять лет раньше, чем сам Оттон Первый… А русский я учил в университете, в Гейдельберге. Вам не надо бояться, я не шпион.

То, что этот Кунце — большой патриот своей малой родины, меня умилило. Очень трогательно. А более всего мне понравилось само название «Кессельштейн». Как и в моей собственной фамилии, там тоже прятался камень. Возможно, это знак судьбы.

— Ладно, вы не шпион, — легко согласилась я. — Верю на слово. Вы, кажется, еще говорили о работе и деньгах? Начните с денег.

Глава шестая Уравнение с тремя известными (Иван)

— Иван Николаевич, три икса.

— Понял, Софья Андреевна, спасибо, я уже собираюсь.

В ежедневном расписании Ивана Щебнева есть слова, а есть условные значки. Даже надежная секретарша, верстающая для меня график, не обязана быть в курсе деталей рабочего процесса. Я ей доверяю, но так спокойнее. Заранее поставить нужный значок на нужное место, вовремя напомнить мне о плановом рандеву — вот и все ее функции. Дальше я сам. Служба президентского советника по кадрам должна быть не столько опасна или трудна, сколько не видна. Про мои встречи в теленовостях не скажут, и слава богу.

Я вышел из-за стола, обогнул кресло, вступил в служебную зону. Пора менять прикид. Никто не ходит в лес в акваланге и ластах, а на романтическое свидание — в телогрейке и валенках. Форму одежды диктует содержание встреч: каждому свое.

Гардероб у меня подобран на все случаи жизни. Есть и ситец, и парча, и кевлар. Хотя бронежилет сегодня без надобности. Эти господа, конечно, тоже устраивают разборки, но строго между собой. Со всеми прочими делить им нечего, они и так — короли.

Открыв платяной шкаф, я повесил на свободное место деловой костюм, в котором еще утром гонял тараканов. Туда же, в шкаф, я отправил и галстук. Сменил скромную белую рубашку с высоким воротом на ярко-зеленую, от Thomas Pink, с двумя нагрудными карманами и клапанчиками на рукавах. Влез в джинсы, надел пиджак от Baroni, критически оглядел себя в зеркале со всех сторон.

М-да, картинка, достойная кисти Александра Эм Шилова. Бархатный пиджак смотрится на мне вызывающе вульгарно, тем более в такое время года. Однако для сегодняшних визави изысканность — дурной тон. Даже мой Baroni почти на грани фола. По-хорошему, мне полагалось бы влезть в канареечный пиджачище с люрексом и обуть добрую половину пальцев на руках в червонное золото. Но это уж хрен вам, достопочтенные господа. Перебьетесь. Кое-какую разницу между кремлевским функционером моего ранга и вами, пугалами огородными, невредно и подчеркнуть. Чтоб видна была дистанция.

Из моего рабочего кабинета есть еще один выход, помимо главного, — через заднюю раздвижную панель посудного шкафа. Тот кажется древним и ветхим, но эта ветхость мнимая: внутри там жесткий металлический каркас. Сразу за панелью открывается узенький внутренний коридорчик. Он тянется недолго и завершается тусклой стальной дверью, которая ведет в служебный лифт. О нем у нас многие не знают, а немногие знающие помалкивают. Наше здание не вчера строилось. Не я первый ухожу отсюда в анонимное плаванье.

Лифт двинулся вниз плавно, почти беззвучно. Эта конструкция раза в полтора-два старше меня — и ничего, работает.

Как я выяснил, моду идти в народ другим путем ввели тут после Хрущева. Нужда заставила. Кремлевские старцы еще не были старцами, зато их законные подруги годились лишь для музея. Клуб первых мужей СССР нашел лазейку: сквозь сверхтайные ходы, припасенные на случай ядерной атаки. Игра в Гарун-аль-Раши-да раньше других надоела Брежневу, а самым частым ходоком до последнего оставался товарищ Пельше Арвид Янович. Он же был в Политбюро главным «ястребом», выступая против замирения со Штатами. В случае разрядки уровень атомной секретности был бы понижен и могла всплыть правда о его небоевых походах на сторону. В день, когда Брежнев и Картер все же объявили детант, Арвид Янович не стал здороваться с Леонидом Ильичем, вышел из Политбюро и через три шага демонстративно умер. В Риге некоторые историки до сих пор считают, что Арвид Янович был скрытым латышским патриотом, бросившим вызов советской империи.