Мачо не плачут - Илья Стогов

Эти люди, эти кирпичные стены, этот глумливый парень, убивающий меня своей музыкой... Больше не было ничего отдельного. Я останусь здесь навсегда. Эти пьяные барабаны были громом Страшного Суда. Сейчас... вот сейчас... начнется самое главное!

Ничего, что во время последней песни Кирилл все-таки свалился со стула и дико зафонили сразу все динамики. Что Щукин куда-то поволок меломанку с трубочкой, но не доволок, а, наоборот, заблевал чужой стол. Что кореянка исчезла, ушла с другим. Только так все и могло быть! Это был лучший концерт... лучшая музыка на свете... Все могло быть только так...

* * *

Позже я спросил Кирилла, с чего вдруг он снова начал играть? Имея в виду — снова пить, брить голову, носить сапоги и все такое.

В конце мая он сидел дома и смотрел телевизор. Позади была бесконечная зима. Библия была прочитана больше чем наполовину. Он привык к своей новой жизни. В телевизоре шло комическое шоу «Доктор Угол». Смешной ведущий в белом халате чмокал губами и рассказывал о грузинском вине. «Открываем бутылку... ах!.. восхитительный букет!» Кирилл сидел и слушал. За окном светило солнце. Пахло травой. Девушки надевали легкомысленные шортики. «Шашлык пускай пока лежит на тарелке. Посмотрите на бокал. Отпиваем глоточек! Перекатываем вино на языке. Вилочкой — оп! — подцепляем кусочек горячего, острого мяса!» Последний раз он пил вино еще до той поездки в Суздаль. Он давно не помнил, как это — глоток вина на языке... Сидел и слушал. Когда программа кончилась, он выключил телевизор и походил по комнате. В раскрытое окно заглядывала наглая и сочная ветка акации. Чирикали невидимые птицы. Стараясь не думать о том, что делает, Кирилл взял куртку и вышел из дому. В ближайшем ларьке купил бутылку «Хванчкары»... Ровно неделю спустя он в семь утра сидел в закрывающемся баре на Разъезжей. Вокруг смеялись незнакомые девушки. Одной из них Кирилл в то утро кулаком разбил очки.

Все говорили, что после возвращения он стал даже лучше, чем был. Что-то накопилось в нем за эти месяцы. В «Манхеттене» Кирилл познакомил меня с программным директором модной радиостанции. Мы сидели за столом, на котором было художественно выцарапано: «Взялся за грудь — говори что-нибудь». Директор сказал, что такого сильного шоу, как у Кирилла, не видел даже в Европе.

Он репетировал, пытался записываться, пил, общался со спонсорами, ухаживал за девушками, рисовал — все одновременно. В нем была какая-то отчаянная решимость. Как у двоечника, который хотел лишь вырвать из дневника листок с плохой отметкой, а в результате сжег портфель со всеми учебниками и ножом изрезал школьную форму. Теперь он часто повторял, что алкоголь — это не грех. Даже причастие дается под видом вина. Очень немногие его приятели знали, что такое причастие.

Как-то я поинтересовался, ходит ли он еще в церковь? Кирилл ответил, что как же без этого. Ходит конечно. Хотя и реже, чем раньше. Потом он все-таки уехал в Лавру. Две недели жил в корпусе для послушников. Колол дрова, отстаивал весь суточный круг богослужений. Когда вернулся, больше не рассказывал приятелям о Библии. Взялся усиленно репетировать. А потом я узнал, что с диагнозом «гепатит Б» Кирилл лежит в Боткинских бараках.

Бараки и в мае-то тоскливое место, а уж в начале зимы... Сворачиваете с Невского, проходите мимо надписи «С псориазом — бокс №3» и попадаете в колхоз полувековой давности. Раскоряченные черные деревья, облезлые фасады. Мужчина с пропитым лицом что-то везет на тележке. Может быть, ампутированные ноги.

Прежде чем я отыскал его отделение, прошло минут двадцать. Воздух пах рвотой. Отделение находилось на третьем этаже. Подниматься пришлось по наружной бетонной лестнице. Кое-где на ступенях лежали окаменелые кучки. Было похоже, что дверь в отделение недавно пытались поджечь.

У Кирилла были опухшие веки. Он странно взбрыкивал головой и норовил захихикать. На кроватях сидело несколько молодых людей. Все лечились от гепатита. Веснушчатого соседа Кирилла в Боткинские бараки привезли милиционеры. Парень находился под следствием. Каждое утро дежурная сестра проверяла, не сбежал ли он. Мне было неловко вытаскивать из кармана принесенный Кириллу апельсин.

Он предложил мне чаю. Я попробовал вспомнить, как передается гепатит. От чая на всякий случай отказался. Кирилл рассказал, что такое пункция. Потом сообщил, что недавно парни с соседнего отделения вышли в садик покурить марихуаны. В кустах они нашли пьяную тетку в халате и несколько раз с ней переспали. А оказалось, что тетка не пьяна, а без сознания. Тем же вечером она умерла.

Потом он пошел меня проводить.

— Ты понял, да? Это героин.

— Догадывался.

Снег еще не выпал. Вороны клевали подернутую инеем землю.

— Не мое, конечно, дело. Но не связывался бы ты с этим говном.

— Ты, наверное, сотый человек, который мне это говорит.

Я помолчал. Потом спросил:

— Прикольно хоть?

— Героин? Очень прикольно! Лучше, чем секс. Шучу. Но... нормально.

После этого виделись мы редко. Я много пил той зимой. Не так, как сейчас, а ДЕЙСТВИТЕЛЬНО много. Выяснил, что если больше двух недель спать, не снимая одежды, то она начинает линять и окрашивает тело. Иногда я натыкался на афиши его концертов. Еще реже мы созванивались.

Незадолго до Нового года в Петербурге выступала модная скрипачка Ванесса Мэй. На концерте я познакомился с девушкой Леной. Скрипачка была так себе, а девушка хорошая. Вообще-то у меня вкусы водителя грузовика. Я люблю грудастых, выше себя ростом, блондинок. Лена была блондинкой, но невысокой и почти безгрудой. Зато, когда мы приехали ко мне, она настояла, чтобы секс у нас был оральный.

Мы договорились куда-нибудь сходить и еще несколько раз делали секс. Потом я вспомнил о Кирилле. Предложил ей съездить в гости.

— Это будет интересно?

— Не знаю. Он музыкант. Может быть.

Зима выдалась теплой. У обочин лежали высокие, в рост ребенка, сугробы. Тротуары покрылись тоннами коричневой снежной жижи. «Сссука!» — шипели пешеходы, отыскивая брод. Брюки у мужчин были до самых коленей мокрые, черные.

Кирилл открыл дверь и сказал, чтобы мы проходили. Он был в одних джинсах. На желтой коже татуировки казались слегка стершимися. Кроме него, в комнате было еще двое. В кресле возле столика сидела девушка. На корточках у стены — мужчина неопределенного возраста. Так сидят кавказцы или те, кто бывал в тюрьме. Он представился как Рудик.

Я сел на диван и закурил. Спросил Кирилла, как его новый альбом. Он хмыкнул и стряхнул пепел мимо пепельницы. Все молчали. У девушки в кресле из-под халата торчали сероватые ноги. На них выделялись голубые сосудики и разных оттенков синяки. Ноги напоминали географическую карту.

— Может, куда-нибудь пойдем?

— Куда?

— Не знаю. Пива попьем.

Кирилл подумал.

— Не. Я теперь редко хожу на улицу. Домашний стал.

Он сидел, с ногами забравшись в кресло. Иногда пальцем выковыривал грязь из-под ногтя ноги. Непонятно по какой ассоциации сказал:

— Недавно так у одной жабы набрался! Перевернуться не мог! Говорил ей: «Жаба! Переверни!»

Играло радио. Из тех радиостанций, где на пять минут музыки — пятнадцать минут рекламы. Всей правой стороной тела я чувствовал, как напряжена Лена.

Рудик поднял голову и внимательно посмотрел на меня.

— Бедро у меня что-то ломит. Не к добру.

Я подумал, что еще немного — и Лена просто встанет и убежит.

— Может, я в магазин схожу?

— Чего купишь?

— А чего ты хочешь?

Все одновременно засмеялись. Даже девица в кресле очнулась и первый раз посмотрела на меня. Кирилл вышел из комнаты и принес пачку «Беломора».

— Будешь? А ты?

Лена выглядела недовольной, но кивнула. Рудик поднялся с корточек.

— Я забью.

Он аккуратно развернул бумажный пакетик. По виду марихуана была ничего. Зеленая, мелкосмолотая. Рудик не смешивал ее с табаком, а засыпал в папиросу щедрой ладонью. Кирилл сказал, что трава должна быть улетная. Пока Рудик мастерил джойнт, он крутил в руках обертку.

— Во дают! Ты посмотри, до чего эти кони додумались! Это же страница из Уголовного кодекса! «Статья 169-я. Дача взятки должностному лицу». Во дают!

Рудик лихо закрутил кончик папиросы. Поискал глазами зажигалку. Внутрь гильзы влезло неправдоподобно много. Джойнт получился тугой и упругий. «Тып-тып-тып» — мелко вдохнул в себя дым Кирилл. «Улетная трава!» — еще раз сказал он. Как обычно, голос у него сразу стал глухой, замогильный.

По комнате поплыл кислый запах. Все пододвинулись поближе. Дым был вкусный и очень горячий. Кирилл ухватил папиросу за горящий конец и пустил по струе дыма в рот обеим девушкам. Он был похож на заботливую птицу, кормящую несовершеннолетних птенцов. Лена мелко, не разжимая губ, закашлялась, как икнула. Когда в папиросе осталось совсем чуть-чуть, Рудик ловко загнул ее в трубочку, послюнил край и в две затяжки докурил.