Павел I без ретуши - Елена Лелина

— Берегитесь это делать, он терпеть не может, когда ему пишут.

— Что же делать, раз я приговорен к смерти, мне нечего беспокоиться о том, что может понравиться или не понравиться его императорскому высочеству .

Затем тоном человека, привыкшего давать аудиенции, я пожелал услужливому камергеру спокойной ночи.

На следующий день императрица меня спросила, какое важное поручение Нарышкин имел мне передать. […]

Императрица, узнав, в чем дело, страшно рассердилась, вся покраснела от гнева и повторила несколько раз:

— Он еще не дошел до того, чтобы рубить головы; он даже не может быть уверенным, что когда-нибудь дойдет до того. Я скажу ему по этому поводу несколько слов. Он сходит с ума.

Из донесения французского дипломата Сабатье де Кабра от 20 апреля 1779 г.:

Он [Павел Петрович] выражается любезно и свободно и старается нравиться всем приближенным своим вниманием, вежливостью и обязательностию разговора. Он без аффектации наблюдает все, что происходит на его глазах, но его упрекают за любовь к доносам и за то, что он ничем не пренебрегает, дабы узнать обо всем, что только можно.

Из переписки великого князя Павла Петровича:

Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое.

Из «Записок» фрейлины Екатерины II Глафиры Ивановны Альтовой:

Я замечала в нем [Павле Петровиче] лишь хорошие свойства: чистоту намерений, прямоту, благородство души, великодушие, весьма приятный ум и особенную способность убеждать людей. Когда он хотел нравиться, нельзя было противиться его обаянию. Его некрасивая наружность и резкие манеры в обществе становились неприметными в дружеском кругу. В эту пору он был хорошим мужем, сыном и отцом. Необходимо было окружить его честными людьми: он легко поддавался влиянию лиц, искавших его доверия, и следовал их советам. Будучи доверчив по природе, он стал подозрительным вследствие обманов, которым подвергался.

Из «Записок» Федора Николаевича Голицына:

Великий князь имел весьма острый и пылкий ум с хорошею памятью; сердце его было чувствительно, но в первом движении он очень был горяч. Обстоятельства ли, в которых он возрастал, другие ли причины поселили в нем большую недоверчивость и также частую перемену в расположениях к людям, его окружавшим. Сии недостатки много способствовали повредить его свойства.

Из переписки генуэзского министра Стефано Риваролы:

Достоин удивления стойкий характер великого князя. Удаленный от государственных дел, ограниченный в средствах, он искренно признателен своим воспитателям и неизменно почтителен к августейшей своей матери. Он свято чтит память своего первого наставника, покойного графа Панина, постоянно покровительствует его друзьям и не доверяет его врагам. Его добродетель, светлые ум и трудолюбие известны в его круге. Кто может дать лучшие доказательства любви к домашнему миру и непобедимого отвращения к государственным переворотам, замедляющим успехи просвещения?

Из «Записок» Дарьи Христофоровны Ливен:

Он обладал литературною начитанностью и умом бойким и открытым, склонен был к шутке и веселию, любил искусство; французский язык и литературу знал в совершенстве, любил Францию, а нравы и вкусы этой страны воспринял в свои привычки. Разговоры он вел скачками, но всегда с непрестанным оживлением. Он знал толк в изощренных и деликатных оборотах речи. Его шутки никогда не носили дурного вкуса, и трудно себе представить что-либо более изящное, чем краткие, милостивые слова, с которыми он обращался к окружающим в минуты благодушия.

Из «Записок» Николая Александровича Саблукова:

Павел… был полон жизни, остроумия и юмора и всегда особенно отличал своим вниманием тех, которые блистали теми же качествами.

Первая женитьба

Из дипломатического донесения Виктора Фридриха фон Сольмса от 29 июня 1773 г.:

…ландграфиня Дармштадтская приехала наконец с тремя своими дочерьми в прошлую субботу этого месяца в Царское Село. Его императорское высочество великий князь встретили их с изъявлением большой к ним дружбы и расположения…

Из дипломатического донесения Виктора Фридриха фон Сольмса от 3 августа 1773 г.:

Третьего дня вернулся курьер из Дармштадта и привез согласие на брак принцессы Вильгельмины… с великим князем. Хотя этого должны были ожидать, но кажется, как будто уверенность в этом произвела заметное довольство; по крайней мере, таково впечатление, произведенное на великого князя, который вне себя от радости и видит величайшее счастье в браке своем с этой принцессой; он очень в нее влюблен и считает ее вполне достойной его любви и уважения…

Из дневника великого князя Павла Петровича:

Проехав Гатчинские ворота, мы заметили, что издали поднялась пыль, и думали, что вот уже императрица с ландграфиней и ее дочерьми; каково же было наше удивление, когда мы увидели телегу с сеном. Через некоторое время пыль снова поднялась, и мы более не сомневались, что это едет императрица с остальными. Когда кареты были уже близко, мы велели остановить свою и вышли. Я сделал несколько шагов по направлению к их остановившейся карете. Из нее начали выходить. Первая вышла императрица, вторая ландграфиня. Императрица представила меня ландграфине следующими словами: «Вот ландграфиня Гессен-Дармштадтская, и вот принцессы — ее дочери». При этом она называла каждую по имени. Я отрекомендовался милости ландграфини и не нашел слов для принцесс…

Я удалился тотчас после ужина и первым делом отправился к графу Панину узнать, как я себя вел и доволен ли он мною. Он сказал, что доволен мною, и я был в восторге. Несмотря на свою усталость, я все ходил по моей комнате, насвистывая и вспоминая виденное и слышанное. В этот момент мой выбор почти уже остановился на принцессе Вильгельмине, которая мне больше всех нравилась, и всю ночь я ее видел во сне.

Из переписки дипломата Ахаца Фердинанда Ассебурга:

Принцесса Вильгельмина до сих пор еще затрудняет каждого, кто бы захотел разобрать истинные изгибы ее души, тем заученным и повелительным выражением лица, которое редко ее покидает. Я часто приписывал это монотонности дармштадтского двора, необыкновенно однообразного, и остаюсь еще при мнении, что принцесса будет веселее в иной местности, хотя не могу ручаться, чтобы скука от пребывания в Дармштадте была единственным или главным побуждением к тому, что есть в ее поведении несвойственного молодости.