Павел I без ретуши - Елена Лелина

10 октября. За чаем разговаривали мы о вчерашнем походе к фрейлинам и какие там примечания его высочество сделать изволил… Потом с разными воображениями изволил бегать по желтой комнате и вспоминать о вчерашнем визите. […]

20 октября. Все утро разными аллегориями проговорил со мной о своей любезной и восхищался, вспоминая о ее прелестях… Потом, как оделся, возобновил опять прежнюю материю и спрашивал меня, можно ли ему будет на любезной своей жениться. И говорил, что он чрезвычайно б рад был, если б это могло сделаться.

Отвечал я его высочеству, что до этого еще далеко и чтоб он тогда меня спросить об этом изволил, то я, конечно, дам ему совет, не льстя его прихотям и так как человек честный и прямой его друг. […]

21 октября. С маскарада возвратился его высочество в десять часов… По возвращении между прочих разговоров изволил сказывать его высочество мне одному за поверенность, что как в польском, танцуя шен[18], подавал он руку своей любезной, то сказал ей: Теперь, если б пристойно было, то я поцеловал бы вашу руку. Она, потупя глаза, ответствовала, что это было бы уже слишком. Потом сказала она государю цесаревичу: «Посмотрите, как на вас пристально Бомонтша смотрит» (первая актриса на здешнем французском театре…). Его высочество со страстным движением отвечал ей только: А я на вас смотрю. Вот какова натура! Кажется, никто не учил этому. Как государь цесаревич стал опочивать ложиться и я пошел в маскарад, то просил меня, чтобы я поклонился от него… любезной В[еру]шке[19] и сказал бы ей, чтобы она не подумала, что он руки у нее сегодня не поцеловал из гордости, а для того только, чтобы не нарушить благопристойности. […]

29 октября. За чаем изволил разговаривать со мною о вчерашнем маскараде и сказывал мне, между прочим, какие у него были разговоры с В[ерой] Н[иколаевной]. Он называл ее вчерась червонной десяткой, подавая тем знать, что она многим отдает свое сердце. Она говорила, что одно только имеет и, следовательно, дать его не может более как одному. Государь цесаревич спрашивал у нее: Отдано ли ж сие сердце кому или нет?

И как она сказала, что отдано, то изволил спрашивать: Далеко ли оно теперь? Она сказала, что не далеко. Его высочество изволил спрашивать, что если бы он ее кругом обошел, то нашел ли бы ее сердце? Говорила она, что оно так к нему близко, что и обойтить нельзя и проч. Так-то знай наших: в какие мы вошли нежные аллегории! […]

3 ноября. Мы за столом разговаривали по большой части о женитьбе, о женихах и невестах. Его высочество изволил просить меня, чтобы я поскорее женился. Я смеючись ответствовал, что за мною дело не станет, лишь бы была невеста. […]

11 декабря. Рассказывал мне государь цесаревич, как ему было весело, когда изволил быть на даче у обер-маршала Сиверса: там была любезная его Вера Николаевна. Изволил сказывать, что много танцевал с нею и разговаривал. Говорил-де я ей, чтоб я всегда хотел быть вместе с нею… Как назад ехали, то она ехала в салазках перед его высочеством. Тут, оборачиваясь, друг другу поцелуи бросали.

Внешность

Из воспоминаний Федора Гавриловича Головкина:

Павел, который был так безобразен, родился красавцем, так что лица, видевшие в галерее графа Строганова его портрет, где он в возрасте семи лет изображен в парадном орденском костюме, рядом с портретом императора Александра I в том же возрасте и в том же костюме, спрашивали, отчего у графа Строганова один и тот же портрет встречается два раза. […] Несмотря на то что он лицом был очень некрасив, над чем он сам посмеивался, он так хорошо умел себя держать, что отнюдь не казался простым и был настолько сдержан, что как будто ничему не удивлялся.

Из врачебного освидетельствования великого князя Павла Петровича за 1768 г., проведенного английским врагом Томасом Димсдалем:

Росту среднего, имеет прекрасные черты лица и очень хорошо сложен. Его телосложение нежное, что происходит, как я полагаю, от сильной любви к нему и излишних о нем попечений… Несмотря на то, он очень ловок, силен и крепок, приветлив, весел и очень рассудителен, что нетрудно заметить из его разговоров, в которых очень много остроумия.

Из дипломатической депеши прусского посланника Виктора Фридриха фон Сольмса:

Хотя он невысокого роста, но очень красив лицом, весьма правильно сложен, разговоры и манеры его приятны, чрезвычайно учтив, предупредителен и веселого нрава. Под этой прекрасной внешностью скрывается душа превосходнейшая, самая честная и возвышенная и, вместе с тем, самая чистая и невинная, которая знает зло только с отталкивающей его стороны и вообще сведуща о дурном лишь насколько это нужно, чтобы вооружится решимостью самому избегать его и не одобрять его в других. Одним словом, невозможно довольно сказать в похвалу великому князю.

Из «Записок» Дарьи Христофоровны Ливен, в юности состоявшей фрейлиной императрицы Марии Федоровны:

Павел был мал ростом. Черты лица имел некрасивые за исключением глаз, которые были у него очень красивы; выражение этих глаз, когда Павел не подпадал под власть гнева, было бесконечно доброе и приятное… Хотя фигура его была обделена грациею, он далеко не был лишен достоинства, обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами; все это запечатлевало его особу истинным изяществом и легко обличало в нем дворянина и великого князя.

Характер

Из дневника Семена Андреевича Порошина:

1764 г.

24 сентября. Его высочество, будучи живого сложения и имея наичеловеколюбнейшее сердце, вдруг влюбляется почти в человека, который ему понравится; но как никакие усильные движения долго продолжаться не могут, если побуждающей какой силы при том не будет, то и в сем случае оная крутая прилипчивость должна утверждена и сохранена быть прямо любви достойными свойствами того, который имел счастье полюбиться. Словом сказать, гораздо легче его высочеству вдруг весьма понравиться, нежели навсегда соблюсти посредственную, не токмо великую и горячую от него дружбу и милость. […]

13 октября. Камердинер спрашивался у меня, какой кафтан приготовить для его высочества, и как я сказал, какой он сам изволит, то великий князь приказал приготовить зеленый бархатный. Камердинер докладывал, что этот кафтан уже стар, замшился, не прикажет ли другой принесть? Но его высочество, выслав его с сердцем, приказывал, чтобы тот принес, о коем он приказал ему. Тут говорил я великому князю: «А ведь Карла Двенадцатого за упрямство мы не любим. Хорошо ли это, не принимать резону. Вы приказали, прежде не вспомня, что кафтан стар; а теперь, когда правильно представляют, для чего не переменить своего мнения и не согласиться?» Его высочество тотчас приказал кликнуть камердинера и изволил сказать ему, чтобы уже того кафтана не носил, а принес бы другой, который поновее. Из сего поступка и из других прежде сделал я наблюдение, что очень возможно исправлять в его высочестве случающиеся иногда за ним погрешности и склонить его к познанию доброго; надобно знать только, как за то взяться. […]