Тайна нуля - Алмаз Эрнисов

– Мамочка! Я ведь знаю, ты добрая-предобрая, а строгостью только прикрываешься… для виду. Я тебя поцелую и побегу, а Звездочка с Константином Петровичем пусть цветочки дедушкины польют! Или просто подышат их ароматом.

– Беги уж! Мы тут как-нибудь до обеда управимся. Обед я заказала на всех, скоро привезут.

Надя побежала в парк привычной дорогой. За усадьбой к пруду уходила аллея огромных, каждое со своей оградкой, деревьев. Конечно, здесь, на заветной скамеечке, и сидел, опершись подбородком о палку, ее дед с самой мягкой душой на свете!

– Дедушка! Вот я вас и нашла!

– А я и не прятался. Но велел тебе сюда прийти, чтобы поблагодарить.

– Меня? За что? Я думала, отругать…

– Ругать – это особо. А благодарить за коэффициент масс, введя который в формулу, ты показала, что подкоренная величина превращается в единицу и нет никакой относительности с нелепыми постулатами. Спасибо тебе.

– Это вам так Бурунов рассказал?

– Да, Константин Петрович, причем с восхищением! Говорит, ты тайну нуля открыла: не пустота он вовсе, а следствие реальных действий. Ретроспекция.

– Ну и ну! – покачала головой Надя. – Значит, он вам только про сомножитель сказал?

– Разве еще что-нибудь было?

– Было! И в этом самая главная тайна! Я назвала отношение масс «коэффициентом любви»…

– Как? Как назвала?

– «Коэффициентом любви», потому что ради своего чувства к Никите хотела с помощью этого коэффициента доказать, что звездолет исчезнет в другом масштабе времени и Никита ко мне не вернется, а потому не должен улетать.

– Вот так «коэффициент любви», с позволения сказать! – воскликнул, ударяя себя по колену, академик. – Да он у тебя «коэффициентом разлуки» стал!

– Почему «коэффициентом разлуки»? – почти сквозь слезы спросила Надя.

– Да потому что ты же сама и показала, как, будучи сомножителем подкоренной величины, он допускает любую сверхсветовую скорость движения, при этом отношение скоростей все равно умножается на нуль, и весь корень превращается в единицу. И это лишь ускорит отлет спасательного звездолета и станет еще одним доказательством моей безусловной правоты.

– В том-то и дело, дедушка, что вы правы только наполовину. Об этом вам и не сказал профессор Бурунов.

– То есть как это наполовину? – нахмурился академик.

– Вы правы только в том, что нельзя перенести неподвижного наблюдателя с большей массы на меньшую, скажем, с земного шара на летящего комара.

– Разумеется. Тебе хвала, что ты это убедительно доказала математически. Очевидное труднодоказуемо.

– Но в остальном прав Эйнштейн! Никому не превзойти скорости света, не будет у наших звездолетчиков, достигших субсветовой скорости, того же масштаба времени, как у нас с вами на Земле, тщетно их ожидающих.

– Это почему же, позвольте узнать? – грозно спросил Виталий Григорьевич, тяжело поднимаясь со скамейки.

– Дедушка, милый, не сердитесь на меня. Ничего я еще не доказала. Я только хочу ввести свой «коэффициент несчастной любви» не сомножителем, а слагаемым, притом со знаком минус.

– Похвальное намерение, – отдуваясь и сердито глядя вслед прошедшим мимо женщинам, он снова сел на скамейку. – Стало быть, пока что ты академика Зернова еще не раздела в научном плане донага и в Африку не пустила?

– Доказательств против вас у меня нет… пока…

– Пока? – снова нахмурился старый ученый.

– Да, пока… до появления факта, высшего и единственного авторитета в науке.

– Мудрые эти слова академика Павлова Ивана Петровича! Мудрые… Нынче научные деды для научных внучат неавторитетны. И правильно!

Академик оборвал себя и, привычно опершись подбородком о набалдашник прогулочной палки, задумался.

После долгой паузы наконец он сказал:

– Ты вспомнила про авторитет факта по Павлову, более обобщенно можно сказать о конечном авторитете природы во всяком вопросе! Без участия природы, видимо, задача решена быть не может. Ты как бы шла по кругу и пришла к начальной точке, где Эйнштейн ввел постулат непревосходимой скорости света. Я отверг этот постулат как недоказанный, сам доказательств противного не имея. А ты с чисто женским изяществом выразила наш спор лаконичным математическим приемом. И снова встал коварный вопрос: куда нулик поставить. И оказалась теперь ты перед искушением произвола, как и твои научные пращуры. Я сейчас мысленно корил себя, что сам до твоих выводов не додумался. А может, зря корил? Требуют они, как видим, согласования с матушкой-природой, с милостиво представленным ею фактом.

– Я это понимала, дедушка, но не смела высказать. Все главные возражения против теории относительности опирались на произвольность выбора места неподвижного наблюдателя. У меня они отпадают. Но суть теории Эйнштейна благодаря этому остается чистой и неприкосновенной вместе с ее постулатами и выводами. Увы, не превзойти никому световой скорости, не вернуться в свое родное время нашим звездолетчикам! – И Надя всхлипнула.

Старику стало жаль ее, и он, сердясь на себя, снова откинулся на спинку скамьи, словно впервые рассматривая внучку:

– Удивительная ты у меня, Надежда Крылова! С одной стороны на тебя посмотреть – девчонка девчонкой с веснушками и глупыми фокусами, которые тебе сходят с рук. А с другой стороны, мудрец мудрецом, хоть в тунику дельфийской пифии наряжай. Скажу я тебе: если появится факт в твою пользу, то станешь ты автором не какой-нибудь теории относительности или абсолютности, а теории абсолютной относительности.

Сказав это, академик склонил голову, как будто к чему-то прислушиваясь. Действительно, тихий сигнал был вызовом браслета личной связи на руке академика. Виталии Григорьевич приложил браслет к уху. Лицо его стало серьезным.

– Немедленный вызов к видеоэкрану. Чрезвычайное событие. Спешим. Англичане начали прямую передачу из Мальбарской радиообсерватории очень важных космических сигналов.

У академического дачного городка их встретила парочка: идущие под руку Бурунов с Кассиопеей.

– Скорее, спешите к обеду, – начал Бурунов. – Наталья Витальевна…

– Да, да, скорее! Включайте видеоэкран. Бегом, – задыхаясь, произнес Зернов.

Когда все вошли в столовую, на экране появилась привлекательная, коротко остриженная девушка.

– Леди и джентльмены! – послышался мужской голос за экраном. – Позвольте представить вам стажера Мальбарской радиообсерватории, мою дочь мисс Мэри Хьюш, которой мы с супругой, уважаемой профессором Джосиан Белл, как руководители радиообсерватории, предоставляем слово.

– Почтенные коллеги! – звонко начала Мэри. – Нашей радиообсерватории удалось принять космические радиосигналы, чрезвычайно растянутые во времени. Появилось предположение об их разумном происхождении – при условии, что они переданы из другого масштаба времени.

Она говорила по-английски, и хотя все присутствующие владели этим международным, как и русский, языком, профессор Бурунов нашел нужным переводить все сказанное, прокомментировав последние слова Мэри возгласом:

– Как это из другого масштаба времени? Науке такие масштабы неизвестны.

Академик шикнул на него, и он замолчал.

– Расшифровка сигналов нами еще не завершена, – продолжала Мэри Хьюш. – Однако важность этого сообщения из космоса заставляет нас привлечь внимание