Боря, выйди с моря - Рафаил Гругман

Как он и предполагал, вместо работы Шелла уже утром примчалась в госпиталь и принесла баночку творога с медом. К врачу ее не допустили. Обход. «Да и госпиталь военный», — строго пояснили ей, отказавшись вызвать мужа.

Все— таки Шелла сумела передать записку, и Изя нацарапал в ответ, что его колят какой-то болючей дрянью. Вставать пока не велено, а результаты обследования будут известны позднее. Вечером он вышел к ней на свидание, всего на пять минут. И то благодаря отсутствию врача, так как с головой у него очень плохо. Но и этих пяти минут хватило, чтобы супруги подписали Брестский мир.

Через неделю усиленного лечения Изю выписали из госпиталя, и Шелла, зная, что его, не дай Бог, нельзя волновать, больше не желала мужниной крови.

Троцкий был не прав, истерично крича: «Ни войны, ни мира!"

Брестский мир — какой ни есть, а все-таки мир… Даже если достигнут он жертвоприношением ягодиц.

А у Оксаны новости. У Викочки и Игорька поя не го, что новый папа, а так, дядя Коля.

Событие сие произошло стремительно и, как обычно, в ночь с седьмого на восьмое ноября. Помните, что сказал по этому поводу вождь мирового пролетариата? "Вчера было рано, завтра будет поздно''.

А начинался штурм Зимнего банально. Оксану пригласили на семь часов вечера к школьной подруге, сердобольно пытавшейся нарушить ее затворничество.

Не успела «Аврора» произвести исторический выстрел, как в доме на Суворовском проспекте погас свет, и сидевший рядом с Оксаной мужчина, которого она видела впервые в жизни, обнял ее и вкрадчиво произнес на ухо: «Может, это судьба?»

Из вежливости она ничего не ответила, однако руку не убрала — соскучилась. Что было дальше? Вам нужны подробности? Или поверите на слово, что в ночь с седьмого на восьмое ноября Зимний был взят?

Через неделю после быстротечного штурма дядя Коля, живший после развода с женой в заводском общежитии, быстренько переехал на Оксанины борщи.

Беспокоить в сложившейся ситуации объяснением Елену Ильиничну, которая так и не удосужилась ответить на письмо. Оксана считала неэтичным, обидевшись на ее молчание.

«Конечно, — размышляла она, — бабушка испугалась и решила откупиться, в дальнейшем имея пас в виду. Игорек ее меньше всего интересует».

Обиделась она и на Изю. Она была уверена, что Женя передал ему фото сына, что Елена Ильинична подробно рассказала об их визите, а потом и о письме. И то, что он даже не пытался ее разыскать, оскорбляло материнское чувство.

«Я столько выстрадала ради него, ничего не требуя взамен, подарила сына, а он знать его ни желает! Ничего, — утешала она сама себя, — Игорек вырастет, и я расскажу ему всю правду. Любить он его не будет. Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал. Однажды он появится перед Изей, и достаточно будет Игорьку посмотреть тому в глаза, чтобы Изя узнал себя. Игорек повернется и молча уйдет, а Изя до гробовой доски не сможет успокоиться. Будет он еще за Игорьком бегать! Будет!»

Коле, решила она, знать о связи ее сына с героем невидимого фронта незачем. Она понимала, что, возможно, у нее с Колей ничего не получится, и она для него запасной аэродром. Но к детям он относился хорошо и без напоминаний отдал почти весь аванс. Требовать большего? Штампа в паспорте? Глупо, по крайней мере.

ОРГАНИЗАЦИЯ, проверив ее в деле, новых заданий почему-то не поручала, изредка беспокоя по мелочам.

Однако куратору своему о появлении сожителя она рассказала, и тот, как ей показалось, радостно одобрил ее выбор. Затем показал письмо в местную газету, осуждающее израильские бомбардировки Южного Ливана. Письмо было хлестким, эмоциональным. Оксана даже всплакнула, прочитав его, по главное, что ее удивило, — подпись в конце письма: Оксана Перепелица, мать двоих детей.

— Вы не возражаете против своей подписи? — вежливо спросил се куратор.

Она с готовностью согласилась.

— Изверги! Убивать ни в чем не повинных детей!

— Вы правы, — подтвердил он. — Весь мир осуждает сионистский разбой!

— Неужели евреи в Израиле, сами испытавшие на себе ужасы фашизма, не понимают. что они совершают?! — ужаснулась Оксана.

— Сионизм это фашизм. Вот главная причина всех бед! И только благодаря мирной политике Советского Союза, поддерживающего освободительную борьбу палестинского парода, израильтяне не могут их поголовно истребить. Сионисты воюют па деньги американских империалистов, — разъяснял он.

А Оксана поддакивала:

— Убийцы!

— Вы смогли бы выступить по телевидению с обращением от имени советских матерей, — подумав, предложил ей куратор. — Вы не волнуйтесь, мы вас несколько раз запишем, шероховатости вырежем. У вас должно получиться. Прекрасная внешность, отличная дикция… — подбадривал он ее.

— Конечно: — согласилась Оксана. — Я тоже мать. И когда вижу эти фото, своими руками задавила бы!

— До этого, надеюсь, дело не дойдет, — улыбнулся куратор, вынимая из папки новую расписку. — Вот здесь, пожалуйста, распишитесь, — он отсчитал пятьдесят рублен и пошутил: — От комитета советских женщин.

В первых числах декабря «письмо» Оксаны было опубликовано в местной газете, а затем появилось и в республиканской. Она дважды выступила по телевидению и, как говорили друзья и знакомые, смотрелась просто великолепно. И Коля восхитился. После второй передачи он предложил ей расписаться. Оксана, с полминуты подумав, согласилась назначить бракосочетание на третье февраля.

— Чтоб подешевле вышло, — объяснила она совмещение свадьбы с днем рождения Викочки.

Стремительная карьера Оксаны для Изи прошла незамеченной. Кроме «Вечерки» и «Комсомолки» иных газет он не читал, а по республиканскому телевидению, кроме футбола, и вовсе ничего не смотрел.

За что и был наказан, долго еще с замиранием сердца открывая почтовый ящик, ire зная, что «любимый город может спать спокойно…»

«И видеть сны, и видеть сны, и видеть сны…».

Счастливые семидесятые завершились, как и положено по календарю, в конце декабря 1979 года. За несколько дней до начала нового десятилетия весьма, как объявили, ограниченный контингент советских войск был введен в Афганистан.

На всех политинформациях знающие люди доверительно сообщали, что паши доблестные десантники всего на несколько часов опередили американцев, собиравшихся установить в афганских горах ракетные установки, взяв, таким образом, подбрюшье России под ядерный прицел.

Сценарии этот живо напомнил Изе август шестьдесят восьмого. Тогда также благодаря умелой утечке информации стало доподлинно известно, что наши войска всего на несколько часов опередили западных немцев, готовых ввести спои танки в братскую Чехословакию.

Хоть это при ближайшем рассмотрении не поддавалось здравому смыслу, но па памяти был мюнхенский сговор и аннексия Судет, с которой, в общем-то, началась германская ^экспансия на Восток. И обостренное войной чувство легко уверовало: так надо! После трагедии 41-го разведке следует верить.

В те дни Изя с гордостью вспоминал, как участвовал в подавлении фашистского путча в Венгрии, удивляясь, почему не встречают их, как освободителей, многотысячные толпы, и за что, как только высунулся он па тапка, бросил ему в голову камень долговязый студент, труп которого затем волокли мимо их тапка на грузовик…

В ту августовскую ночь Румыния объявила мобилизацию и, на всякий случай, выдвинула своп войска к советской границе. Ответные действия, когда из резервистов срочно формировалась Одесская (одни говорили — танковая, другие — мотострелковая) дивизия, срочно выдвигаемая к румынской границе, казались ему правильными, и он вновь недоумевал, почему скандируют на Вацлавской площади многотысячные толпы обманутых чешских студентов, дикое для него слово: "Оккупанты!''

Он еще долго удивлялся, почему его обошли с повесткой, и подсмеивался над храбростью Баумова, который спешно ''заболел'' подозрением на рак и, взяв отпуск, вылетел обследоваться в столицу.

''Ося всегда был трусом, — смеясь, рассказывал он Шелле, как брат его, распаляясь с зависящими от пего людьми до истерических воплей — сейчас я тебе морду набью! — теряется, бледнеет и спешит ретироваться при малейшей опасности получить даже не пощечину, а легкий пипок в зад".

О диссидентах, вышедших 21 августа на Красную площадь с лозунгом «За вашу и нашу свободу», газеты не писали. О поступке их Изя услышал значительно позже… и не оценил никак. С годами, правда, он стал сомневаться в правильности ввода войск, но тогда, и августе 68-го, сомнений не было — во имя сохранения мира все средства хороши.

Но Афганистан? Далекий вроде от большой политики… Скупые сообщения в газетах как бы установили информационно-дымовую завесу. Изя пытался крутить радио. Сквозь треск усердно заглушаемых «голосов» прорывалось осуждение агрессии Генеральной Ассамблеей ООН, и все громче звучало повое для страны слово: «бойкот». Бойкот Олимпиады, экономический бойкот, культурный…