Весь Хайнлайн. Число зверя - Роберт Хайнлайн

— Постараюсь, — охотно согласился он. — Только пожалуйста, Шельма: не болтай лишнего и не отвлекайся на другие темы. А то я попрошу папу тебя побить.

— Он не посмеет! Пусть только попробует!

— Ах, не посмеет? Тогда я подарю ему на свадьбу кнут — это в дополнение к «Таинственным историям». Джейк, «Истории» ты тоже получишь. Но кнут тебе необходим. Напряги внимание, Шельма.

— Напрягла, Зебби. А ты напряги вдвойне.

— Ты знаешь, что такое «прецессия»?

— Разумеется. Предварение равноденствий. Это значит, что Вега станет Полярной звездой, когда я стану прабабушкой. Через тридцать тысяч лет или около того.

— По существу правильно. Но ты пока даже еще не мама.

— Ты не знаешь, что произошло сегодня ночью. Теперь я будущая мама. И Джейкоб не посмеет подойти ко мне с кнутом.

Мой муж явно удивился, но, похоже, обрадовался — а я почувствовала облегчение, Зебби взглянул на свою жену. Дити торжественно сказала:

— Это вполне возможно, Зебадия. Мы обе не принимали контрацептивов, и у нас обеих овуляция — или уже, или вот-вот. У Хильды группа крови В резус-положительная, у отца АВ положительная. У меня А положительная. Могу ли я узнать, какая группа у вас, сэр?

— Ноль, положительная. Да… Не исключено, что я подбил тебя первым же залпом.

— Весьма вероятно. Но… скажи, положительно ли ты к этому относишься?

— Положительно? — Зебби встал со стула, отшвырнув его. — Принцесса, вы не могли бы подарить мне большего счастья! Джейк! За это нужно поднять бокалы!

Мой муж прервал наш затянувшийся поцелуй.

— Предложение единодушно одобряется! Дочь, есть у нас холодное шампанское?

— Есть, папа.

— Ну хватит вам! — сказала я — Зачем такой энтузиазм по поводу нормальной биологической функции? Нам с Дити неизвестно, залетели ли мы, мы лишь надеемся, что залетели. И вообще…

— Ну, так мы попробуем еще, — перебил меня Зеб. — Какой у тебя календарь, Дити?

— Двадцать восемь с половиной дней, Зебадия. У меня ритм четкий, как маятник.

— У меня двадцать семь дней, мы с Дити просто случайно совпали по фазе. Но от шампанского я не отказываюсь, за ужином мы его откупорим, а то вдруг потом долго не придется. Дити, у тебя бывает утреннее недомогание?

— Не знаю, я ни разу не бывала беременной… пока.

— А я бывала, и у меня бывает, и это гадость. В тот раз я очень старалась сохранить маленького, не получилось. Зато теперь уж рожу непременно! Свежий воздух, упражнения по строгой программе, неукоснительная диета, сегодня вечером — только шампанское, потом ни капли, пока не буду знать точно. А тем временем — профессор, позвольте мне заметить, что идут занятия! Я желаю знать все о машинах времени, а когда опилки у меня в голове подмочены шампанским, они плохо работают.

— Шельма, временами ты меня поражаешь.

— Зебби, временами я сама себя поражаю. Мой муж строит машины времени, и я должна знать, как они действуют. Или по крайней мере на какие кнопки нажимать. А то вдруг его укусит чудище и мне придется везти его домой. Давай объясняй дальше.

— Объясняю четко и наглядно.

Но все же несколько минут ушло у нас впустую («впустую»?), так как все целовались друг с другом — даже Зебби с моим мужем похлопали друг друга по спине и обменялись поцелуями в обе щеки в латиноамериканском духе. Зебби попытался было поцеловать меня так, будто я и правда его теща, но я не целовалась подобным образом лет с пятнадцати. Я проявила твердость, и в конце концов он капитулировал и устроил мне такой поцелуй, какого еще ни разу не устраивал — о-о-о-о! Дити, конечно, знала, что делала. Но я не хочу давать моему средних лет мужу повод для ревности к молодому мужчине, и кроме того, не идиотка же я, чтобы пытаться соперничать с Дитиными сиськами и всем прочим, в то время как у меня у самой вместо них яичница из двух желтков, а моему милому старому козлику так нравится мое все прочее.

Итак, занятия возобновились.

— Шельма, ты можешь сказать, что такое прецессия у гироскопа?

— Не знаю, попробую. Когда-то я сдавала физику за первый курс, но это было давно. Толкни гироскоп, и он начнет двигаться не в том направлении, в котором ты ожидаешь, а под углом в девяносто градусов к этому направлению, так что толчок как бы подстраивается под вращение. Вот так. — Я наставила на них указательный палец, словно мальчишка, вопящий: «Ба-бах, ты убит!» — Мой большой палец — это ось вращения, указательный — направление толчка, остальные пальцы показывают направление вращения.

— Молодец, можешь сесть в первый ряд. Теперь — подумай как следует! — представь себе, что мы установили гироскоп в раме и затем приложили к нему равные силы по всем трем пространственным координатам одновременно: как он себя поведет?

Я попыталась представить это зрительно.

— По-моему, он или упадет в обморок, или рухнет замертво.

— В качестве первой рабочей гипотезы неплохо. Если верить Джейку, он исчезнет.

— Они правда исчезают, тетя Хильда, я видела. Несколько раз.

— Но куда же они деваются?

— Мне недоступна математика Джейка, я вынужден принимать его выкладки на веру. Но они основаны на идее шести пространственно-временных координат: три из них пространственные, самые обычные, которые мы знаем, они обозначаются Ху у и 2, и три временные, одна обозначается обыкновенным английским t, другая греческой буквой may, а третья кириллической буквой ш, она пишется вот так: ш.

— Выглядит как латинское курсивное «м».

— Да, только это не «м», у русских это вместо нашего «t».

— Ну так вот, у нас имеется шесть измерений: х, у, z, t, may, ш. В теории принимается, что все они находятся под прямым углом друг к другу и что любое из них переходит в любое другое посредством вращения — или что можно ввести новую координату (не седьмую, а новую вместо какой-либо из шести), скажем, заменить may на may-прим путем смещения по оси х.

— Зебби, я отключилась еще четыре координаты тому назад.

— Покажи ей колючку, Зеб, — посоветовал мой муж.

— А что, пожалуй. — Зеб взял у него какую-то штуковину и положил передо мной. Штуковина была похожа на одну головоломку, которая была у меня в детстве, только вместо шести палочек из нее высовывались четыре. Три стояли на столе, треножником, четвертая торчала вверх.

— Это оружие, — сказал Зеб, — изобретенное в незапамятные времена. Концы должны быть острые, тут они сточены. — Он подбросил штуковину, она упала на стол. — Как бы она ни упала, один шип всегда направлен вертикально вверх. Если рассыпать такие перед конницей, кони натыкаются, падают, атака захлебывается. В первую и вторую мировые войны они снова вошли в употребление — против всего, что ездит на надувных шинах: велосипедов, мотоциклов, грузовиков и тому подобного. А когда они большие, то выводят из строя и танки, и все, что на гусеницах. Маленькие можно метать из засады — обычно они бывают отравленные и убивают безотказно.