География гениальности: Где и почему рождаются великие идеи - Эрик Вейнер

Правление династии Сун было также временем философского и духовного гения. Благодаря слиянию буддийской и конфуцианской мысли возникла удивительно толерантная атмосфера. Более того, технология, которая существенно способствовала китайскому золотому веку, – ксилография (книгопечатание с деревянных досок) – была разработана в буддийских монастырях. Эти монастыри находились в авангарде книгопечатания. Эпоха оказалась необычайно урожайной и на великих мыслителей. Эти мыслители не знали тоски, характерной для европейской философии. «Нет вещи более чуждой китайскому гению, чем метафизическая боль и тревога», – говорит историк Жак Герне, автор ряда трудов по династии Сун.

Наконец, этот период ознаменовался великим взлетом искусства: стихи и изображения тех времен заполнили многие музеи. Осваивалось искусство беседы. Герне подытоживает: «Это были одни из самых культурных людей, которых когда-либо порождала китайская цивилизация». Да и не только китайская: любая цивилизация. Эпоха династии Сун – это эпоха китайского Возрождения, а Ханчжоу – его Флоренция.

Однако многое теряется в тумане неизвестности. Какой была атмосфера той эпохи? И особенно – почему она исчезла? Каков ответ на «великий вопрос Нидэма»?

Джозеф Нидэм был британским биохимиком и синологом, который в первой половине ХХ века открыл и описал невероятный (и во многом забытый) расцвет древней китайской науки и технологии. А его «великий вопрос» состоит в следующем: почему Китай, в свое время намного обогнавший Запад, утратил лидирующие позиции и столетиями прозябал на задворках?

Смакуя гениальный чай, я обдумываю китайскую загадку. Ясно, впрочем, что от моей головы толку мало: после долгого перелета она соображает неважно. Я прилетел поздно ночью, а ничто так не выбивает из колеи, как приезд за полночь в чужой город. Выйдя из новенького и сияющего здания ханчжоуского аэропорта, я влился в число осоловелых путешественников у стоянки такси, а по пути в город даже проснулся от окружающих видов: ультрасовременная автострада, небоскребы, офисные комплексы. Титанические постройки из стекла и стали. Я так и слышу голоса друзей, которые потратили годы на изучение Китая. «Ты не найдешь прошлого в Китае, – внушали они, – Мао Цзэдун уничтожил его. Только время зря потеряешь». Боюсь, как бы они не оказались правы…

Шофер съехал с автострады, и вскоре мы попали на узкую и извилистую улицу. За поворотом лучи фар выхватили из темноты веселых полуночных гуляк у таверны. А рядом – отблеск лунного света в лужах после ливня. В гуляках и в воде было нечто такое, что на миг ослабило власть настоящего, – и я внезапно перенесся в 1230 г. И это не было игрой ума: на долю секунды я почувствовал ту эпоху. С прошлым так бывает: оно ушло не совсем и может вдруг нахлынуть, явиться нежданным гостем – и ты встречаешь его не с испугом, а как старого знакомого. Настоящее не вытесняет прошлое, а прячет его, подобно свежевыпавшему снегу. Но снег тает – и сокрытое вновь предстает перед нами.

Моя гостиница хорошо маскирует прошлое: с одной ее стороны – контора Ferrari, с другой – Aston Martin. О прошлом тут и не догадаться. Вестибюль Crystal Orange Hotel – это вращающиеся кожаные кресла, хромированное оборудование и репродукции Энди Уорхола на стенах. Персонал одет в черную униформу. Под стать и лица – вежливая современная улыбка. В моем номере есть такие удобства, как автоматические шторы и варианты освещения, причем на пульте помечены возможности: «Нью-Йорк» и «Париж» (разницу я не уловил). Единственная дань старине – аквариум с золотой рыбкой на мини-баре. Может, из-за смены часовых поясов у меня начались галлюцинации, но иногда мне мерещится, что золотая рыбка разговаривает со мной: «Что ты смотришь на меня? Я и сама не знаю, как здесь оказалась…»

Наутро я возвращаюсь в кафе Taigu, заказываю гениальный чай и размышляю: где я уже был? И куда стоит отправиться? Афины и Ханчжоу… Эти очаги гениальности, которые отстоят друг от друга на полтора тысячелетия и на 8500 км, не имеют общих культурных и языковых корней, но чем глубже я копаю, тем больше вижу сходств. Обоим городам повезло с просвещенными правителями: в Афинах был Перикл, в Китае – череда императоров-поэтов. Такое нечасто увидишь. Причем эти властители не были дилетантами – талант налицо: они писали стихи лучше, чем Гарри Трумэн играл на пианино, а Билл Клинтон – на саксофоне. А попутно управляли государством.

Подобно Афинам, Ханчжоу был торговым городом. На его изобильных рынках хватало товаров на любой вкус: слоновьи бивни из Индии и Африки, жемчуга, хрусталь, сандаловое дерево, камфара, гвоздика, кардамон. Как и Афины, Ханчжоу лежал на перекрестке товаров и идей. В него стекались приезжие со всего Китая и окрестных стран.

В числе прочего людей притягивали к себе «площадки для развлечений». (Это не то, о чем вы подумали, хотя в старом Ханчжоу хватало.) Там можно было научиться играть на китайской поперечной флейте, взять уроки актерского мастерства, поглазеть на циркачей – канатоходцев, фокусников, глотателей мечей, комиков, борцов, дрессированных муравьев. В Ханчжоу царили «суматоха и столпотворение», пишет Герне, и мне сразу вспоминается толчея на афинской агоре. Здесь есть какая-то закономерность. Гениальность возникает там, где имеется неопределенность, а может, и хаос.

Однако разница между Афинами и Ханчжоу велика. В отличие от Афин Ханчжоу славился новой технологией. Скажем, ксилография – удивительная вещь. Она стирала барьеры: то, что было монополией в руках немногих избранников – писцов и богатых покупателей, – внезапно стало доступно почти каждому. Чем не древний Интернет?

Как и все успешные технологии, ксилография появилась в нужный час и ответила на важную потребность. Это была потребность в информации (пусть не всеми осознанная). Все большее число людей из процветающего торгового сословия желали обрести знания, изучая классику – Конфуция и Лао-цзы. Они запоем читали эти труды, как мы поглощаем рассказы об «отцах-основателях». Вскоре дело дошло до публикации тысяч книг в год по разным темам, и в одной лишь библиотеке императорского дворца хранилось около 80 000 свитков.

Впрочем, не все технологические новшества прижились. За 400 лет до Гутенберга китайские ремесленники изобрели механический печатный станок, но его следы канули в Лету. И это опровергает величайшее заблуждение: будто бы прогресс нельзя остановить. Еще как можно. Только и делаем, что останавливаем. А если бы не останавливали, нас затопил бы поток новых технологий (отнюдь не всегда полезных). И вы бы знали, кто такой Корнелиус Дреббель.

Дреббель был голландским изобретателем XVII века, человеком приятной наружности, с тихим голосом и мягким нравом. Он выдумывал телескопы, микроскопы и самозаводящиеся механизмы. Разрабатывал новые методы охлаждения и инкубации. Его попытки создать вечный двигатель увлекли как минимум двух европейских монархов. В общем и целом он был Томасом Эдисоном своего времени.

В 1620 г. Дреббель закончил работу над великим, как он полагал, открытием – подводной лодкой. В ней помещались 12 человек, она приводилась в действие веслами и могла долго оставаться под водой благодаря запасам воздуха. Подлодка успешно прошла испытания на Темзе, но… впечатления не произвела. Ее сочли пустой забавой, а не полезным новшеством – и реноме Дреббеля пострадало. Он был чрезвычайно подавлен и в конце концов подался в трактирщики. В наши дни о нем уже мало кто знает.

Инновация, которая не получает резонанса, – вовсе не инновация. Гений и эпоха должны совпасть.

В каждом городе есть хотя бы один портал в прошлое. В Ханчжоу это Западное озеро (Сиху́), которое ныне лелеют не меньше, чем в XII веке. Сколько я слышал о нем от своих китайских знакомых! Они высказывались о Сиху благоговейно, словно о знаменитости или божестве. За прошлые века это озеро было воспето в 25 000 лирических стихов. Даже Ричард Никсон, отнюдь не романтик, был потрясен. «Дивное озеро, убогий город», – сказал он, посетив Ханчжоу в 1972 г. И это наблюдение было недалеко от истины: ведь в Китае еще не закончилась «культурная революция».

Интересно: есть ли связь между этим озером и ханчжоуским гением? Хотя гении – явление городское, творческие люди часто черпают вдохновение в природе. Вот почему в городах сохраняют кусочки природы, и у человека остается возможность вступить с ней в контакт. Взять хотя бы Центральный парк Нью-Йорка, Венский лес или Императорский сад в Токио… Город, полностью отделенный от природы, мертв. Творчество в нем чахнет.

Сиху когда-то любил Марко Поло. Этот итальянский путешественник, посетивший Ханчжоу в XIII веке, был очарован и озером, и городом. Их чудесам он посвящает в своих мемуарах немало страниц. По его словам, «без спору то самый лучший, самый величавый город в свете»[28]. Население Ханчжоу составляло не менее миллиона человек (а по некоторым оценкам – 2,5 млн). Крупнее городов было не сыскать. Родина Марко Поло Венеция, с ее 50 000 жителей, по сравнению с Ханчжоу выглядела деревней. Неудивительно, что в Европе рассказам Поло не очень-то верили, полагая, что у него разыгралось воображение.