География гениальности: Где и почему рождаются великие идеи - Эрик Вейнер

– Почему неважно? Я хочу с ним встретиться.

– Не получится. Он покончил жизнь самоубийством.

Я смотрю на свою античную снедь и втайне дивлюсь: почему философия всегда шла рука об руку со страданием?

– Минутку! – Джоанна оживляется. – Есть один философ, причем живой. Зовут его Платон. Он много путешествует. Давайте я свяжусь с ним, а потом вам сообщу.

Сперва Аристотель. Теперь Платон. Глядишь, так я доберусь и до Сократа!

Мы заканчиваем ужин, а потом Джоанна типично щедрым греческим жестом берет счет. Она платит кредиткой, которую официант с готовностью принимает. Единственная уступка этой таверны XXI веку.

Увы, с Платоном выходит накладка. Он в деловой поездке и не может со мной встретиться. Почему греческих философов так сложно поймать? Живые мыслители – не конек Джоанны, и она снова пытается увлечь меня древними. Однако я упорствую, навожу справки и наконец нахожу настоящего живого философа. Зовут его Никос Диму. В Греции он достаточно хорошо известен. В 1970-х гг. он написал книгу под названием «О том, какое несчастье быть греком». Она задела читателей за живое, продолжает задевать и теперь – в нынешние, еще более нелегкие для Греции времена.

Никос живет на северной окраине Афин и предлагает пообщаться по телефону. Я звоню ему в урочное время, приятно удивленный тем, что телефон в гостинице исправен. Никос разговаривает дружелюбно, но несколько встревоженно. По его словам, быть сыном Сократа – это немножко чересчур.

– Мы гордимся предками и с удовольствием рассказываем, что здесь возникли философия и драма, но, по большому счету, не читали ни философских книг, ни пьес. А ведь это ужасно, когда ты не можешь не только превзойти труды отца, но даже понять их.

Впрочем, к самому Никосу это не относится. Он философ, причем неплохой.

– Каково быть греческим философом XXI века? – спрашиваю я.

– Голодно. Очень голодно, – отшучивается он. Софисты Древних Афин зарабатывали неплохо, но нынче философам платят мало. А между тем дух Платона и Сократа еще не покинул университетские аудитории.

Никос говорит, что особенно остро ощущает это «тяжелое бремя», посещая семинары за рубежом.

– Узнав, что ты грек, говорят: «А, так вы с родины философии!» Приходится соответствовать. Если соответствуешь – хорошо. Но если не соответствуешь – это очень плохо, – философски замечает он.

Философы Древних Афин, в отличие, скажем, от фармацевтов Древних Афин, все еще многому могут научить.

– Каждый великий философ подобен памятнику: занимает свою нишу и не стареет, – говорит Никос. – Платон сейчас такой же живой, каким был 2000 лет назад. Впрочем, лично я не читаю Платона. Мне он не нравится.

Вот это да! Не ослышался ли я? Этому человеку не нравится Платон? Греческому философу не нравится царь философов? Можно ли быть классическим музыкантом и не любить музыку Моцарта? Или жить в Нью-Йорке и не любить бублики?

Никос весело смеется. Его не пугает призрак Платона.

– Платон – хороший писатель, а вот философ не ахти. Это был аристократ, который терпеть не мог демократию. К тому же он разделял душу и тело. Да ну его…

Что ж, греческий философ XXI века может себе позволить такие вещи. Может сказать: «Мне не нравится Платон». Великое наследие обременительно, но есть в нем и плюсы.

Перед тем как попрощаться, я задаю вопрос: в какой области специализируется Никос? Ведь философия – огромное и ветвистое дерево.

– Скептики, – отвечает он. – Я защитил диссертацию по скептикам.

Понятно, думаю я, вешая трубку. Можно было догадаться.

Наутро я узнаю, что неподалеку от гостиницы находится Холм муз. Мне нравится, как это звучит. И любой писатель меня поймет. Большинство греков считали муз богинями второстепенными – но только не поэты. В жизни поэтов (и вообще творческих людей) музы играли особую роль. Они были источником вдохновения и определяли не только то, когда творить, но и то, что творить. Это чувствовал еще Гомер, великий родоначальник греческой поэзии и первый поэт, намекавший на свой творческий кризис: в начале «Одиссеи» он обращается к музе. Может быть, он нуждался, как сказали бы сейчас, в легитимности? Нынче ее дают журнал New York Times Book Review и сайт Goodreads. Во времена Гомера люди уповали на муз.

Мы избавились от множества дурных сторон греческого наследия – например, от рабства. Однако в плане творчества мы ведем себя как греки: зовем муз. И даже если не верим в то, что такие существа есть на самом деле, мы продолжаем полагаться на некие силы, таинственные и неуловимые, как эти богини, танцующие на Холме муз. «Ты не поймешь греческое творчество, если не узнаешь о музах», – уверяли меня друзья. Но музы говорят на неведомом языке. Мне нужен переводчик…

Мой «переводчик» – Роберт Питт, специалист по эпиграфике – чтению древних надписей на стенах, керамике и статуях. Он славится не только познаниями в античной филологии, но и способностью вдохнуть жизнь в древние слова, а также, подобно истинному греку, упростить их до уровня такого кретина, как я.

Роберт подтянут и худощав, выглядит значительно старше своих тридцати с небольшим. Нет, не как старик, – боже упаси. Просто он из тех людей, которые словно родились зрелыми мужчинами. Подобно древним, Роберт верит в силу места. Потому и живет в Афинах, а не в Оксфорде или Бостоне. По его словам, чтобы узнать греков, «нужно постичь их край – эти горы, звуки и запахи».

Пока мы идем вьющейся тропинкой к вершине Холма муз, Роберт рассказывает, что еще в своем английском детстве влюбился в Древнюю Грецию.

– Помню, читал «Илиаду» и не мог оторваться: все настолько живо, увлекательно – так и стоит перед глазами.

Сказка, написанная 3000 лет назад, стоит перед глазами? Похоже, для таких людей, как Роберт, Брэди и Алиша, прошлое – отнюдь не чужая земля. Скорее уж им чуждо настоящее.

Еще утро, но средиземноморское солнце уже начало припекать. Я предлагаю передохнуть. Мы находим две скалы, напоминающие формой скамейки, и присаживаемся.

– Возможно, здесь сидел Сократ, – между делом буднично замечает Роберт.

Вот что мне нравится в Афинах: здесь все время сталкиваешься с прошлым. Тебя постоянно дразнит мысль: «Здесь бывал Сократ».

Я спрашиваю Роберта, какую роль сыграл язык в греческом чуде.

Он отвечает, что древние греки видели в словах невообразимую для нас силу. Для них «разговор был дыханием жизни». Человека, не говорившего по-гречески, они называли словом «вáрварос». (К нему и восходит наше понятие «варвар».)

– Этот язык был не только глубоко поэтичным, но и чрезвычайно точным и тонким, – объясняет Роберт. Скажем, в нем существовала такая редкая диковина, как средний залог (помимо действительного и страдательного).

Всегда склонные к синтезу, афиняне сочетали любовь к языку с любовью к выпивке. Участники пиров соревновались, кто кого красноречивее. Свидетельства об этом донесла до нас керамика.

– От древних пиров осталось множество ваз с надписями. Люди записывали на них стихи, радуясь удачным строчкам.

Любовь к языку прививали сызмальства. Во главе угла был Гомер: ожидалось, что юноша выучит все 27 000 строк. Вообще говоря, влияние Гомера на древних греков сложно переоценить. Представьте себе, что Шекспир, Фрейд, Марк Твен и Джон Гришэм совместились в одном человеке, – и вы поймете, какое место занимал Гомер в мыслях греков.

Впрочем, не следует думать, что это затрагивало лишь мысли. Есть любопытное исследование психолога Дэвида Макклелланда, в котором он выявил прямую связь между достижениями древних греков и важностью «темы свершения» в их литературе. Чем больше появлялось вдохновляющих книг, тем ярче становились достижения в «реальном мире». И напротив: когда число книг убавилось, сошли на нет и достижения.

На первый взгляд это кажется странным. Шиворот-навыворот. Мы привыкли думать, что мысль влияет на язык, а не наоборот. Сначала у нас появляется мысль, а затем мы ее выражаем. Или нет?

Возьмем цвет, который в английском языке обозначается словом blue. Мы можем говорить о различных его оттенках (светлый, темный, небесный). Но в целом blue есть blue. А в русском языке иначе. В нем светлый оттенок blue именуется словом «голубой», а темный – словом «синий».

Что будет, если показать русским и американцам цветные карточки? Русские не только опишут больше оттенков blue, но и увидят больше оттенков. В 1930-х гг. лингвисты Бенджамин Уорф и Эдвард Сепир разработали теорию, основы которой были заложены еще мыслителями XIX века. Она именуется «гипотезой лингвистической относительности» и утверждает, что структура языка влияет на наше мировосприятие, а не только определяет, как мы описываем мир. Язык не только отражает, но и формирует мышление. Язык древних греков не только описывал их величие, но и внес в это величие свой вклад.