География гениальности: Где и почему рождаются великие идеи - Эрик Вейнер

Азиатские культуры – особенно конфуцианские (китайская и корейская) – подходят к творчеству совершенно иначе, чем культуры западные. Жителей западных стран обычно волнует лишь результат, продукт творчества. Для азиатов процесс и путешествие не менее важны, чем место назначения.

Кроме того, западные культуры отождествляют творчество с новшеством. Мы согласны называть творчеством лишь то, что порывает с традицией. В конфуцианских странах вроде Китая дело обстоит иначе: китайцев интересует не столько новизна технологии или идеи, сколько их полезность. Неважно, насколько нова и неожиданна та или иная вещь, – вопрос в том, будет ли от нее прок. Творчество в Китае представляет собой не отход от традиции, а ее продолжение, новый виток спирали.

Чем обусловлены столь разные подходы? Наши представления о творчестве и гении глубоко уходят корнями в космологические мифы. Эти мифы чрезвычайно могущественны. Вы глубоко впитали их, даже если совершенно нерелигиозны. «В начале сотворил Бог небо и землю» – влияние этих слов на людей верующих и неверующих колоссально. В иудейской и христианской традиции создание «из ничего» (ex nihilo) считается не только возможным, но и замечательным: ведь «из ничего» творил сам Бог – и мы, люди, в какой-то мере на это способны. Соответственно, художник (или архитектор, или программист) создает нечто «из ничего». Он создает то, что не существовало ранее. И творческий акт, подобно самому времени, линеен. Создатель начинает в пункте A и продолжает (с перерывами на кофе или как получится), пока не достигнет пункта Б.

В китайской космологии Вселенная безначальна. Дао безначально. Создателя не существует. Всегда что-то было, всегда что-то будет. Поэтому творческий акт есть не создание нового, а открытие старого. Китайский путь – это создание в контексте (creatio in situ). Конфуций говорил: «Я передаю, но не создаю»[29]. Он предостерегал людей от нового и неожиданного, чтобы они не попали в ловушку «неправильных взглядов».

В этом есть свой смысл – хотя лично мне китайское стремление продвигаться вперед с оглядкой назад не близко. Китайцы говорят: «Мы можем творить, почитая традицию». Звучит хорошо, но реально ли это? Можно ли съесть десяток пончиков с кремом, одновременно соблюдя диету?

С другой стороны, вспоминается Томас Элиот. У него есть замечательная статья под названием «Традиция и индивидуальный талант», где он пытается доказать, что новому необходимо старое; ни один поэт и ни один художник не живет в вакууме. «Нельзя оценить только его одного, необходимо, ради контраста и сравнения, рассматривать его в сопоставлении с предшественниками»[30]. Согласно Элиоту, для подлинно творческого человека прошлое не совсем исчезло: он ощущает его живое присутствие. Если хочется новшеств, не надо убегать от традиции. Наоборот, ей можно – и нужно – открыться.

Именно так поступали китайские гении времен династии Сун. Они рассматривали каждое потенциальное новшество в контексте традиции. Если оно представляло собой развитие традиции, его усваивали. Если нет – отказывались от него. И это не измена духу инновации, а осознание факта, сформулированного спустя восемь столетий историком Уильямом Дюрантом: «Нет ничего нового, кроме способа компоновки». В отличие от нас китайцев не смущала перспектива провести жизнь, отыскивая новые комбинации старого. Они знали, что здесь лежит путь к великой красоте. И здесь проявляется гений.

Вот почему китайский золотой век, в отличие от итальянского Возрождения, ознаменовался не внезапными (и деструктивными) прорывами, а медленным и постепенным прогрессом. Но разве это умаляет его величие? Не думаю. Все новшества эволюционны. Разница лишь в маркетинге. На Западе наловчились подавать малейшие модификации как нечто революционное. Автомобильные компании и изготовители компьютерной техники (да и не только они) на все лады расписывают «новые и усовершенствованные модели», хотя чаще всего новизна моделей весьма относительна. И они это знают. Знаем и мы – но согласны подыгрывать условностям.

Все это было бы милым ребячеством, если бы не наша сверхсерьезность. Ведь в Соединенных Штатах ежедневно «консультанты по творчеству» промывают мозги компаниям и сотрудникам, переживающим трудности: надо, мол, все переиначить. Расстаньтесь с пережитками прошлого и возведите «из ничего» будущее во всей его ослепительной и радикальной новизне.

Это не то, во что верили древние афиняне. И не то, во что верили китайцы времен династии Сун. Чем больше я размышляю у Западного озера (его воды сияют в полуденном солнце, как во времена Марко Поло), тем больше понимаю, что в это не верю и я.

Я начинаю подозревать, что китайский «инновационный разрыв», как и многое в этой стране, – лишь иллюзия. Действительно ли китайцы менее склонны к творчеству, чем европейцы? Или они творят на иной лад? У меня возникает надежда, что Дана – китаянка и человек современный – ответит мне на этот вопрос.

Мы встречаемся снова, на сей раз в одной из ее любимых кофеен. Обстановка – китайский уют среди богатства цветов и тканей. Я заказываю кофе и излагаю свои соображения. Дана медлит с ответом.

– В этом что-то есть, – говорит наконец она. – Семья и традиция ставят перед нами больше ограничений.

Ей и в голову не пришло бы хоть в чем-нибудь ослушаться родителей. И она диву дается, как американским детям такое сходит с рук.

Юные китайцы сталкиваются и с языковым барьером. Китайская письменность включает в себя тысячи значков (идеограмм). Выучить их можно лишь одним способом: механической зубрежкой. Начиная с шести лет китайские дети заучивают по пять идеограмм в день. Но, может быть, когда столь много умственных сил уделено зубрежке, для творческого мышления остается меньше свободных нейронов? Причем китайский язык, в отличие от английского или французского, не оставляет места импровизации и игре слов. Идеограмма есть идеограмма. Как разительно отличается это от Древних Афин, где язык не мешал творчеству, а стимулировал его!

Чуть позже, за обедом – хрустящим тофу, жареной рыбой и бок-чоем в чесночном соусе, – я меняю тему и спрашиваю Дану о китайском чувстве юмора. Ведь юмор может способствовать творчеству. Согласно некоторым исследованиям, люди, получившие хороший заряд шуток, – например, послушав юмориста, – лучше выполняют упражнения на творческое мышление, чем контрольная группа, которая шуток не слушала.

Юмор высоко ценился во времена династии Сун. К примеру, Су Дунпо любил «подтрунивать над врагами, друзьями да и самим собой», сообщает его биограф Линь Ютан. Однако не утратилась ли эта способность? Согласно недавнему исследованию, китайцы ценят юмор меньше, чем жители западных стран, причем не соотносят его с творчеством. Я задаю вопрос Дане: так ли это?

– Вовсе нет. Мы ценим юмор. Но… – Следует долгая пауза. По отсутствующему взгляду и по тому, как замерли палочки, порхавшие над тофу, я понимаю, что собеседница не закончила свою мысль.

– Что «но»?

– Юмор должен быть разумным. «Разумный» – очень важное слово для китайцев.

Разумный юмор? С ходу звучит странно. Разве юмор – не противоположность разумности? Разве разум не отдыхает, пока мы шутим?

Потом я вспоминаю писателя и журналиста Артура Кёстлера. В своей книге «Акт творения» он посвятил несколько глав юмору и творчеству. (Не самое увлекательное чтение: что может быть менее смешным, чем анализ смеха!) По мнению Кёстлера, юмор и творческое мышление задействуют одни и те же «когнитивные мускулы» в ходе «бисоциативного шока». Мы находим нечто смешным, если оно неожиданно и в то же время логично. В качестве примера он приводит старый анекдот о капитализме и коммунизме.

– Скажите, товарищ: что такое капитализм?

– Эксплуатация человека человеком.

– А что такое коммунизм?

– Это когда все наоборот.

Надеюсь, во времена Кёстлера это звучало смешнее… Однако суть понятна: юмор опирается на логику. Анекдот адресован нашему разуму и вызывает «мгновенное слияние двух матриц, которые обычно несовместимы». Концовка неожиданна, но совершенно осмысленна. Неожиданный логический поворот делает анекдот смешным. Юмор разумен. Если человек лишен чувства логики, шутник из него будет так себе.

Творчество стимулируется не только юмором. Важно ощущение игры. Ученые выяснили: дети детсадовского возраста, любящие играть, лучше решают задачи на дивергентное мышление, чем дети, которые играют мало. Гении из старого Ханчжоу отлично знали, что это касается и взрослых. Су Дунпо однажды назвал свои занятия живописью «игрой с кистью». По словам его биографа, он «держал перо почти так же, как держат игрушку».

Любовь к играм китайцами не утрачена, а значит, надежда на творческое будущее страны жива. Вот бытовая сценка, виденная у гостиницы: две женщины, одна из которых одета в жилет из искусственного леопарда, перебрасываются на тротуаре в бадминтон – и это в час пик! Еще у китайцев есть аркадная игра, испробованная и мной: «Бросание мешочков с песком во времена династии Сун». (По словам Даны, по-китайски название звучит интереснее.)