Вариант "Дельта" (Маршрут в прошлое - 3) - Александр Филатов

– Это Ханс-Юрген из Эссена. Прибыл к нам по культурному обмену… Ты, Андрюша, пока потерпи. Грязь уберём, а гостя культуре обучим.

– Здравствуйте, Ханс-Юрген. Рад. Наконец-то и до меня добрался гость по линии культурного обмена. Вы… ты учишься в школе или студент? – произнёс Андрей на отличном немецком, с таким же, как у деда, баварским произношением.

– Оо! Здесь два человека отлично владеют немецким! Вы… ты что – учился в Баварии? – обрадовался немец. А я по-русскому совсем не очень хорошо разговаривать. Слов имею мало знать унд канн кайне комплициртэ зэтцэ рихьтихь конструирэн. – начал, было, по-русски и заканчивая по-немецки, ответил Ханс. – Да, как вас… тебя зовут, я не понял.

– Андрей, просто – Андрей. На будущий год кончаю школу, одиннадцатый класс.

– А меня зови просто Юрген. Так меня дома зовут. А школу я в этом году, только что закончил… Будешь учить меня русскому? Я собираюсь поступать в уни на русский факультет.

– Обязательно Юрген! Только…

– Пока чувствуй себя как дома, – перебил внука старший Черкасов, догадываясь, что именно хочет сказать внук, – А для этого тебе, Юрген, – дедушка поднялся, быстро прошёл в свою комнату, столь же быстро вернулся и протянул свёрток („Тапочки!“ –длогадался Андрей) немецкому гостю, – Вот такая вещь: у русских не принято тащить в дом грязь с улицы.

Гость коротко поблагодарил и принялся с недоумением раскрывать свёрток: „Что это – тапочки“,– догадался гость, – „У них тут везде дикая грязь! Вот и во дворе – земля вместо асфальта. Ну, дикари!“ Дедушка, тем временем, принёс ведро с водой и тряпкой, швабру и принялся подтирать пол. Шваброй не везде получалось. Тогда дедушка, тихонько кряхтя, приседал на корточки и продолжал работу. Андрей, едва увидев ведро, кинулся к деду, желая сделать эту необходимую грязную работу. Но дед коротко бросил:

– Не сметь! Следи за его реакцией… как я тебя учил.

Психомоторные реакции гостя не понравились Андрею: он смотрел на усилия пожилого человека равнодушно, хотя работа старика и была вызвана его – гостя неопрятностью; гость не спешил переобуться, а слегка ухмылялся, видя, что работа поломойки даётся пожилому человеку нелегко. Андрей поймал себя на том, что постепенно проникается неприязнью к немцу. „Стоп!“ – остановил он себя, – „Неприязни быть не должно! Нам жить вместе целых шесть месяцев… В конце-концов, Бимаря-то я воспитал. Неужели человека не научу понимать, что правильно, что – не допустимо?!“

– Вот, Юрген, –как можно приветливее произнёс Андрей, – Давай твой ботинки. Я их помою – как гостю, на первый раз. Пойдём, покажу, где раздеваться, где переобуваться, где мыться – по утрам и вечерам. Пойдём! Будешь начинать жить по-русски, а не только по-русски разговаривать.

Последнюю фразу он произнёс дважды: во второй раз – по-русски. Юрген повиновался, хотя и нехотя. Андрей отчётливо угадал по его лицу мысли молодого немца: „Придётся привыкать. Я здесь – надолго. Русский освоить надо, а скандалы пока не нужны“.

Так началось знакомство двух юношей: одного – насквозь пропитанного справедливостью, уважением и любовью к труду, пытливостью и миролюбием, и второго – привыкшего „брать от жизни всё“, ничего не давая взамен, не любившего „чёрной“ работы, эгоистичного сверх всякой меры (по нашим понятиям) или чуть-чуть эгоцентричного (по понятиям Запада), сына небедного предпринимателя.

________________

За шесть месяцев тесного контакта молодого западного немца с русской семьёй произошло многое. Конечно, изменить личность человека за такой срок невозможно, но во взглядах, в мировоззрении немца произошли серьёзные подвижки. При этом – к лучшему. С детства ему внушалось (отцом – предпринимателем и дедом – бывшим эсэсманом) отношение к русским, как представителям неполноценной расы, которые лишь благодаря проклятым морозам и грязи России не стали ещё в сорок первом их слугами и рабами. Так же с детства ему внушалось уважение и даже преклонение перед американцами (дед, правда, в таком воспитании не участвовал), а здесь – здесь над американцами посмеивались за их тупость, не уважали их, но тут же и жалели, ибо тупость их проистекала не от природы, а прививалась всей системой воспитания и образования. Ханс-Юрген вначале с удивлением, а потом и с уважением видел, что ещё не окончивший школу Андрей (хотя и проучившийся те же десять лет, что и немец) гораздо более образован. Быстрее его соображает. В дискуссиях, ставших к середине срока пребывания в России почти бесконечными, неизменно побеждает. Умеет спорить, спокойно и до конца выслушав противника, а потом так же спокойно выдвинуть такие доводы в пользу своей позиции, что остаётся только молчать. Молчать и соглашаться – если не хочешь выглядеть полным ослом.

Юрген почти сразу, в первый же день узнал, что отец его русского сверстника – офицер и самый большой военный начальник в городе. Уважение к военным молодому немцу также было привито с детства. Но здесь он увидел, что этот русский старший офицер – ещё и высоко культурный человек, у которого многому можно поучиться. Мать же Андрея – вообще личность сверхкультурная: оказывается, она не только с отличием закончила консерваторию, но и побеждала на международных конкурсах. Нет, немец не любил и не понимал классической музыки. Но здесь этой „устаревшей“ и „занудливой“ классикой было заполнено всё – дом, где он теперь жил, радио, телевидение. Правда, как выяснилось, всё же значительная часть этой классики оказалась также русской. Ну, ещё очень часто исполняли русские народные мелодии.

Вначале всё это вызывало у немца непонимание и неприятие. Он, воспитанный на „роках“ и „попах“ специально написанных для оболванивания молодёжи, поначалу сильно тосковал по этой „музыке“. Но здесь её не было вообще! Как-то, на третий месяц, Андрей, договорившись с преподавательницей домоводства, пригласил Юргена в субботу на занятия. Их темой были как раз анализ и разъяснения причин вредности для детей и молодёжи разработанных в США „музыкальных“ композиций и ритмов. Юрген ещё не успел овладеть русским в достаточной степени, но учительница позволила переводить немцу её пояснения. Юрген воспринимал всё это с недоверием и даже раздражением. Но потом были опыты… А завершилось всё прослушиванием примеров того, что на уроке именовали „вредной для развития и здоровья, угнетающей волю и мораль звуковыми комбинациями“. И, что было самым для немца удивительным, лишь в первую минуту демонстрации учительницей этих „звуковых комбинаций“ он испытал нечто вроде восторга. А потом, чем далее – тем более, он чувствовал себя всё более дискомфортно. Дискомфортно в этой, ранее такой привычной для него звуковой среде! При тех или иных переходах „звуковой композиции“ в голову лезли пояснения учительницы, добросовестно переведённые Андреем. Вспоминался опыт с усыханием растения и варкой яйца „тяжёлым роком“ в специальном звукоизолирующем, но прозрачном боксе… А потом была просьба соучеников Андрея – дать им отдохнуть в звуках „нормальной музыки“. И здесь, слушая Баха, Юрген, наконец, осознал, что всё, что говорилось в этой школе на этом уроке – верно. А к концу своего пребывания немецкий юноша уже сам просил своих русских хозяев дать послушать „что-нибудь из Моцарта или… этого…, ну, Вивальди“.

На пятом месяце, на параде, посвящённом 71-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции Ханс-Юрген с удивлением увидел на трибуне деда Андрея. Тот стоял в форме советского полковника, весь в орденах и со знаками различия Героя Советского Союза. В тот же день, вечером Юрген, уже научившись уважению к членам этой семьи, с непривычной для себя несмелостью попросил Андрея Васильевича рассказать, кем же он был во время войны. Ответ потряс молодого немца. Весь последний месяц Юрген донимал старшего Черкасова просьбами рассказать „о той войне“. И эти рассказы как раз и стали тем последним камнем, который не только полностью изменил здание мировоззрения молодого немца, но и перевернул все его прежние представления о Второй мировой…

Прощался гость со своими хозяевами уже совсем по-русски: и с посиделками „на дорогу“, и с объятьями, и с трёхкратными поцелуями (почему-то – только с Андреем Васильевичем старшим), и уже на очень приличном русском языке.

Вернувшись, Ханс-Юрген, как и мечтал, с лёгкостью поступил „на русский факультет“, но через полтора семестра был изгнан из университета… Если говорить кратко, то причиной изгнания послужили его многократные рассказы о жизни в СССР. Эти рассказы каждый раз завершались горячими спорами, но… живя у Черкасовых, Юрген научился многому, в том числе – и умению аргументированно спорить. Так что, победителем в таких спорах непременно бы выходил Юрген… если бы его кое-кто не освистывал и не прерывал. А в начале 1990 года Юрген, отправившись в западный Берлин, якобы к родственникам (которые там у него и вправду были), сумел перебраться в Восточный Берлин и там обратиться в Советское Посольство на улице „Под липами“ (Унтер ден Линден). Там он рассказал свою историю, не забыв упомянуть о заслугах Черкасова старшего и своём пребывании у него. На вопрос о том, почему бы ему – немцу – не поселиться в ГДР, Ханс-Юрген, основательно подумав, твёрдо ответил, что хотел бы, если это возможно, получить политическое убежище именно в СССР и что „он постарается и сумеет принести советскому народу пользу“. Просьба Ханса-Юргена Неро была удовлетворена.