Вариант "Дельта" (Маршрут в прошлое - 3) - Александр Филатов

________________

Музыка - 2.

Как мы рассказали в предыдущей главе, ещё осенью восемьдесят восьмого, Андрей приступил к конструированию и постройке особого электронного музыкального инструмента. Он должен был издавать только чистые звуки. Если, скажем, звук ля первой октавы имеет частоту 440 Герц, то звук именно этой частоты должен появляться при нажатии соответствующей кнопки. Никаких гармоник (обертонов)! Работа затянулась: и заботы о госте из ФРГ занимали много места, и было очень трудно добиться нужных частот. Попробуем пояснить, почему.

Частоту ноты ля – шестой ноты первой октавы – мы уже назвали. Но ведь все остальные ноты той же октавы имели дробную частоту колебаний! Например, до (первая ступень) – 261,63 Герца; ре (вторая ступень) –293,67 Герца, а си (седьмая ступень, следующая после ля с его 440 Герцами) – 493,88 Герца.

Но почему?! Почему из бесконечного непрерывного множества звуковых колебаний европейская музыка исторически отобрала лишь некоторые? Причём, такие „неудобные“! Почему большинство народов Востока, впрочем, и некоторых западных (вроде кельтов, шотландцев). Строили свои мелодии, песни, основываясь на пентатонике – на пяти основных тонах? При этом их пентатоника была ангемитонной (без полутонов). В сущности „китайскую музыку“ может воспроизвести любой, нажимая только чёрные клавиши рояля или аккордеона. А, вот, к примеру, многие (но не все) народы Европы, а до них – русский народ использовал диатонику – то есть те семь основных нот, что соответствуют белым клавишам пианино. В чём тут дело? Выходило, что ничего объяснить не удастся, если не прибегать к знаниям из области психологии. Ведь психология не только разных рас, но и разных исторически сложившихся народов различна. Те же китайцы, когда слушают выдающуюся русскую или европейскую музыку вызывающую восторг (до мурашек по коже),– они не испытывают ничего. Да, они и не понимают и не любят её! А японцы, казалось бы, – народ, весьма близкий к китайским народностям, обожают и понимают европейскую музыку. Больше других – Баха, Чайковского, Моцарта.

И не только психология у разных рас и народов различна! Например, Андрей затруднился бы назвать хотя бы одного значительного композитора английского происхождения. Именно, англичанина по своему происхождению, а вовсе не гражданина Великобритании. И дело тут совсем не в численности народа. Норвежцев, например, или финнов на добрый порядок меньше, а и у них есть по одному выдающемуся композитору: Григ и Сибелиус, соответственно. Да, недаром говорят, что „англичанам медведь на ухо наступил“… А голосовой аппарат?! Послушайте как плоско, как бы – приплюснуто звучат голоса тех, кто профессионально занимается пением из числа китайцев. Разве можно сравнить это с самодеятельными певцами из Италии, не говоря уже о таких наших изначальных самоучках как Фёдор Шаляпин или киноактриса Екатерина Савинова?! Но японцы… посмотрите, какие у них встречаются голоса – не хуже, чем при итальянской постановке!

Андрей был уверен, хотя и не сумел бы этого доказать, что именно относительная ограниченность развитости слуха у большинства людей обусловила создание в Европе так называемого равномерно темперированного строя. Это такой строй, в котором каждая октава делится на математически равные интервалы и содержит двенадцать полутонов. Этот строй стал господствовать в профессиональной музыке с XVIII века. Основная заслуга в этом принадлежит Й.-С.Баху, создавшему хорошо продуманный сборник произведений (нотный двухтомник) – „Хорошо темперированный клавир“. В нём 48 произведений, потому что они были написаны на „…все тона и полутона,касающиеся как терций мажорных, так и терций минорных“. Так это значится в заголовке, написанном рукой Баха.

Но не потому ли это пришлось сделать Баху, чтобы музыка, написанная профессионалами была доступной обычным людям – не музыкантам, не композиторам с абсолютным слухом?! Известно ведь, что все известные композиторы имели и имеют абсолютный слух. Есть одно единственное исключение – Рихард Вагнер, у которого бы хороший музыкальный слух, но отнюдь не абсолютный. Кстати, Андрею с детства не нравились произведения Вагнера: его душе, его слуху в них чего-то не хватало. Более того, у него и с матерью порой возникали споры. Разучив то или иное произведение, он начинал его „улучшать“ – брал определённые звуки на 1/8 тона выше или же на 1/4 тона ниже, чем следовало играть по нотам. Все скрипачи имеют превосходный музыкальный слух. Это необходимо, но слух абсолютный им вовсе не обязателен, как он необходим композиторам. Поэтому мама всегда улавливала „фальшь“ сына и говорила мальчику об этом. Андрюша же возражал:

– Но, мама, так ведь лучше! Ведь гармоничнее – неужели ты не слышишь.

Молодой женщине оставалось только промолчать: она действительно не слышала гармонии, а только – фальшь! Как-то раз ей удалось показать сына одному известному музыканту, давшему всего один концерт в их небольшом городе. Мать попросила музыканта послушать сына. Органист ещё во время концерта обратил внимание на мальчонку в первом ряду, который слушал его с выражением восторга на лице. Поэтому он согласился немного послушать мальчика.

Скрипка – знаменитая семейная реликвия „из Кремоны“– была при нём. Поэтому восьмилетний Андрюша незамедлительно исполнил пару любимых им вещей, а потом, глянув искоса на мать, сказал знаменитому Гарри Гродбергу:

– Вы знаете, я иногда играю эту вещь не так, – я покажу. Мне кажется, так лучше, правильнее.

Знаменитый музыкант внимательно выслушал новое исполнение уже сыгранной Андрюшей вещи, помолчал с минуту, а потом сказал с доброй улыбкой и почти шёпотом:

– Знаешь, Андрейка, мне тоже иногда хочется на восьмушку или на четвертинку поправить композитора, но… понимаешь… Люди-то воспринимают это как ошибку. – потом, ещё чуть помолчав, прибавил, – А у тебя – абсолютнейший слух парень; я ещё такого не встречал…

– Знаю, – ответил мальчик.

И вот это самое качество, необходимое композитору и порой мешающее исполнителю, должно было помочь Андрею в исследовательской работе. Впрочем, оно помогло гораздо раньше – при настройке его самодельного электронного „фортепиано без обертонов“. Мастер „производственного обучения“, преподававший в его классе предмет „поиск неисправностей и настройка радиоэлектронной аппаратуры“, заявил Андрею, что без специальных приборов ничего не выйдет. Андрей промолчал, едва заметно ухмыльнувшись. И, конечно же, наладка ему удалась: его слух заменил звуковой генератор вместе с осциллографом. Но каково же было его изумление и огорчение, когда юноша попытался сыграть несколько простых, но всегда нравившихся ему пьес…

Они, что называется, не звучали! Нет, не подумайте, что настройка инструмента оказалась неверной: как вскоре выяснилось на одном из уроков „производственного обучения“, настройка не получилась бы более точной даже с приборами. Более того, мастеру и многим одноклассникам понравился и инструмент (его „очень чистый“ звук), и исполнение. Лишь тогда Андрей догадался, что для него вся прелесть музыки, исполняемой на реальных музыкальных инструментах, в „богатстве обертонов“, то есть, – в наличии многочисленных гармоник. Более того, юноша сообразил, что именно комбинации этих гармоник, их сложное наслоение друг на друга и позволяют достичь того или иного психологического восприятия. И вполне вероятно, что те же наслоения и интерференция гармоник допускают композиторам вводить в произведение диссонирующие, не согласующиеся гармонически звуки, и… примиряться с тем, что музыку приходится писать в рамках только полутонового звукового ряда – без „четверть-тонов“ и „восьмушек тонов“.

И именно наличию богатого спектра таких гармоник обязаны своей славой знаменитые скрипки мастеров из Кремоны: Николо Амати, Антонио Страдивари, Андреа Гварнери и Джузеппе Гварнери. Андрей вспомнил увиденный в прошлом году увлёкший его фильм „Визит к минотавру“ по произведению замечательных советских писателей – „детективщиков“ братьев Вайнеров.

Тем не менее, к началу выпускного одиннадцатого класса Андрей окончательно запутался в своих догадках, предположениях и… в планах на будущее. Мать, памятуя совет Гарри Гродберга, настаивала на том, чтобы юноша поступал в консерваторию. Муж и свёкор урезонивали её, утверждая, что юноша сам должен выбрать свой жизненный путь.

– У него уже есть развитое чувство ответственности и воля, – утверждал муж.

– Не переживай дочка, – говорил свёкор невестке, – Парень всё равно поступит по-своему. И всё равно останется при музыке: ты посмотри, какие штуки для изучения музыки он уже придумал. А сколько ещё сможет сделать! Пусть будет учёным, если захочет…– уверен, что он сможет.