Елизавета I - Маргарет Джордж

Мы принялись обсуждать другие вещи, главным образом сплетни: кто с кем спит, моды и прочее в том же духе. Всякую бессодержательную ерунду, чтобы убить время. Фрэнсис удивила меня жгучим интересом к подобным вещам и поразительной памятью на даты, имена и подробности. Возможно, она была вовсе не такой чопорной, как я о ней думала, или, как и многие серые мышки, компенсировала отсутствие событий в собственной жизни наблюдением за жизнью других. В конце концов, она была дочерью создателя шпионской сети, которая некогда опутывала всю Европу.

– Пойду позову Спенсера присоединиться к нам, – сказала я, когда мы обсудили все назревающие романы и разводы.

Пора было поговорить о чем-нибудь более возвышенном.

Однако, войдя в его комнату, я обнаружила, что он ничком лежит на полу. Щека его покоилась на каменной плите, сухие камыши частично прикрывали рот[37]. Они были совершенно неподвижны.

Я осторожно повернула его голову и поднесла руку к ноздрям, но ничего не почувствовала. Его шляпа с перьями висела на спинке стула; я поспешно выдернула одно и поднесла к его носу, но ни одна пушинка даже не шелохнулась. Он был мертв.

Я коснулась его руки – она была холодной, но, с другой стороны, руки у него постоянно были холодными. Бедный, бедный Спенсер! Как же будет горевать Роберт!

Его смерть потрясла, но не удивила меня. Он приехал к нам в дом живым мертвецом, сохранявшим лишь внешнее подобие жизни.

– Прощай, друг, – прошептала я. – Как же рано ты нас покидаешь.

Ему было всего сорок шесть.

Торжественные похороны человека, носившего гордое звание величайшего из живущих поэтов Англии, должны были состояться через три дня. Ему предстояло упокоиться в южном трансепте Вестминстерского аббатства, подле нашего величайшего поэта всех времен, как среди живых, так и среди мертвых, Чосера. Все расходы оплачивал Роберт. В горе и суматохе приготовлений к похоронам ему некогда было рассказать о разговоре с королевой, он лишь заверил меня, что все прошло хорошо и он получил практически все, на что рассчитывал.

Шестнадцатое января было ненастным, мокрый снег хлестал в лицо, а тучи нависали над Лондоном так низко, что едва не задевали крыши. Верхушки изгородей и флюгеры искрились крошечными кристаллами инея. К счастью, до Вестминстерского аббатства было недалеко, и гроб могли перенести туда на руках, вместо того чтобы везти на погребальной барже, поскольку в Темзе плавали ледышки, напоминавшие о недавних заморозках.

Это были похороны поэта – как солдату устраивают военные похороны. Только вместо маршей, труб и барабанов его к месту упокоения провожали товарищи по писательскому цеху. Они уже сложили элегии и стихи, которые намеревались прочитать над его могилой.

Скорбящие заняли места в аббатстве. Мое место располагалось неподалеку от могилы; я видела, что главный неф потихоньку заполняется людьми. Спенсером восхищалось больше людей, чем он полагал.

Королева приезжать не собиралась, но она никогда не присутствовала на похоронах. Она не явилась проститься ни с сэром Филипом Сидни, ни с лордом Бёрли. По всей видимости, исключений она не намеревалась делать ни для кого. Наверное, на своем веку она потеряла уже стольких, что не могла выносить напоминаний об этом.

Серые камни аббатства, казалось, вытягивали холод из воздуха и накапливали его, если такое вообще возможно. Внутри было холоднее, чем снаружи, и я слышала, как с колонны за алтарем капает вода Стикса. Повсюду вокруг на надгробиях, точно на тюфяках, спали вечным сном изваяния давным-давно почивших рыцарей и дам.

В дальнем конце нефа распахнулись высокие двери, и показалась похоронная процессия. Гроб понесли по проходу. Даже носильщики были писателями. Я узнала красное мясистое лицо Бенда Джонсона и благородные лица Фрэнсиса Бомона и Джона Флетчера. Среди присутствующих были и Бен Чапмен, а с другой стороны, последний справа, шел Уилл Шекспир. Проходя мимо, он случайно взглянул прямо на меня. Я не смогла заставить себя отвести глаза; потом он прошел вперед, и я видела лишь его затылок в черной шляпе.

За гробоносцами последовали колонны других писателей. Я узнала Николаса Бретона и Генри Констебля – который писал сонеты, посвященные моей внучке, но на самом деле ее матери, Пенелопе, – Майкла Дрейтона, Джона Донна (молодого секретаря Эджертона, который баловался стихами), Томаса Деккера и Томаса Кэмпиона. Но среди них шли и множество других, чьи лица были мне незнакомы. Медленно-медленно, покачиваясь на ходу, двойная черная процессия достигла места, где теперь на помосте покоился гроб. Плита пола была снята. Надгробие Чосера, расположенное рядом, не тронули, и его склепа было не видно. Значит, они со Спенсером будут лежать бок о бок, но их гробы не будут соприкасаться. Гроб с телом Спенсера опустили в могилу.

– Сим предаем мы земле бренные останки сэра Эдмунда Спенсера, – нараспев произнес священник, однако, вместо того чтобы перейти к обычной погребальной службе, он произнес: – Его товарищи произнесут над гробом прощальные речи.

Первый сказал просто:

– Здесь лежит король поэтов своего времени, чей божественный дух не нуждается в иных свидетелях, кроме произведений, которые он оставил после себя.

Затем вперед вышел второй со словами:

– Здесь, рядом с Чосером, покоится Спенсер, равный ему как в таланте, так и в посмертии.

Третий, чье лицо под черным капюшоном было неразличимо, произнес:

– Покуда ты был жив, жила и английская поэзия, теперь же, когда ты мертв, как не бояться, что и она тоже умрет.

Что-то звякнуло, потом раздался глухой стук. Произнося надгробную речь, каждый бросал в могилу свиток со своим стихотворением, а затем перо. Так служители короны переламывают пополам и выбрасывают свои белые жезлы, символ должности, когда умирает государь.

Затем пришел черед прославленных поэтов по очереди читать наспех сочиненные панегирики. Большинство из них, как и следовало ожидать, были проходными. Те же, что имели какую-то художественную ценность, скорее всего, были написаны заранее и лежали в ожидании подходящего повода.

Джон Донн выступил вперед и звучным голосом, который был слышен даже в задних рядах, принялся читать:

– Смерть, не гордись, когда тебя зовут могучей, грозной. Жалкие слова![38]

Завершалось стихотворение выводом, что сама смерть должна умереть. Однако слова – не факты. Спенсер был мертв, и ничто в мире не могло этого изменить.

К разверстой могиле подошел Уилл. Я ожидала услышать высокопарный панегирик, изобилующий отсылками к классике. Но я ошибалась.

– В смерти лучше всего простота. Довольно будет песни. Младенцу нужна колыбельная, а покойнику – нежная мелодия, которая отогнала бы запах разложения. – Он откашлялся. – Слушай же меня, Эдмунд.

Для тебя не страшен зной,