Эртан (дилогия) - Светлана Середа

Вернулся Дан с очередной охапкой хвороста, по частям скормил свою добычу костру. Пламя взвилось к небу, осветив дрожащим оранжевым светом поляну и серьезное лицо мужчины. И вдруг… порыв ветра – не сильный, но резкий – плеснул огнем в мою сторону, и в горьковатом запахе дыма мне отчетливо послышался другой запах, такой знакомый и так старательно забытый… Обычное дело – среди сухих веток затесался одинокий кустик вереска, но именно он стал тем последним камнем, который запускает лавину. Мой мозг, ошалевший от пережитого, опьяненный счастьем и одурманенный алкоголем, уже не мог удержать эту лавину. Все чувства, которые при нормальном стечении обстоятельств я должна была испытать постепенно, день за днем, месяц за месяцем, обрушились на меня в один момент.

Несколько секунд я сидела неподвижно, молча разевая рот, не в силах ни вдохнуть, ни пошевелиться. Потом вернулось дыхание – и вместе с ним прорвались слезы. Несколько месяцев назад – тоже у ночного костра в лесу – я переживала нечто подобное, но это был только жалкий отголосок тех чувств, которые я испытывала теперь. Дан метнулся ко мне. Он что-то говорил, тряс за плечи и, кажется, даже хлестал по щекам (хотя в этом я уже не уверена), но тщетно. Я не замечала его. Мы существовали в разных вселенных.

Потом я начала говорить. Путаясь в словах, захлебываясь эмоциями, давясь слезами, я воспроизводила историю фаталиста, не захотевшего изменить судьбу, и глупой самонадеянной девчонки, которая была вынуждена стать убийцей.

Мой рассказ предназначался не Дану – едва ли я вообще осознавала, что он слышит меня. Смирившись с тем, что единственное возможное решение – это дать мне выговориться, он молча сидел рядом, приобняв за плечи, – универсальный жест сочувствия и поддержки.

Слезы иссякли довольно быстро, но перестать говорить было выше моих сил – меня рвало словами, как рвет желчью, когда желудок уже пуст. К концу повествования я чувствовала себя выпотрошенной, выжатой, высушенной – и легкой, как пустая яичная скорлупа.

Мы молчали.

Костер почти догорел. Нас обоих трясло от холода, но никто не пошевелился, чтобы подкинуть дров в огонь. Рука Дана по-прежнему лежала на моем плече – кажется, он попросту забыл о ней. Во всяком случае, это уже не было жестом поддержки: даже сквозь несколько слоев плотной ткани я чувствовала, как судорожно стиснуты его пальцы – так утопающий хватается за протянутую ладонь. Рассказ определенно произвел на него впечатление, но какое? Как выглядел мой поступок в глазах Дана – трусостью, глупостью, великодушием? Как он сам поступил бы на моем месте? Я с удивлением поняла, что мне действительно важно знать его мнение.

– О чем вы думаете, Дан?

Он не ответил. Я повернула голову. Его лицо было искажено гримасой не то боли, не то ужаса – такое лицо могло бы быть у человека, который узнал о своей неизлечимой болезни. Или о смерти близкого.

– Вы были с ним знакомы? – тихо спросила я.

Дан встряхнулся, сбрасывая оцепенение. Убрал руку с моего плеча, провел по глазам, как будто хотел стереть с них выражение боли и растерянности.

– Знаком с кем?

– С Вереском. Просто у вас сейчас было такое лицо…

– Вряд ли я стал бы жалеть о его смерти, – он с кривой усмешкой покачал головой. – Судя по вашему рассказу, это был самоуверенный кретин, эгоист и вообще порядочная скотина.

– Не смейте так говорить о нем! – вспыхнула я. – Вы… – я хотела сказать «и мизинца его не стоите», но почему-то осеклась. – Сами же говорите, что не знали его.

– Вы его защищаете? – удивился Дан. – После того, что он с вами сделал? Я бы возненавидел за меньшее. – Он помолчал и с ноткой смущения, словно осознавая, что суется не в свое дело, спросил: – Вы его… любили?

– Нет!.. – я устыдилась своего резкого выкрика и тоном ниже добавила: – Не знаю. Понимаете, в нем как будто жило два человека. Один был мне очень дорог, второй – почти неприятен. Я не успела разобраться. Но… это так непохоже на любовь… – я обняла себя за плечи, пытаясь унять дрожь. – Сама не понимаю, почему я так долго не могу придти в себя после этой потери…

– Я понимаю, – глухо сказал Дан. – Ваш Вереск, судя по рассказу, слишком слепо доверился предначертанному. Он думал, что раз событие предопределено вашей общей судьбой, значит, вы к нему готовы… Но он ошибся. Он столкнул вас в пропасть и сказал: «Лети!» – но не дал крыльев. И часть вашей души сейчас камнем падает вниз, а вторая цепляется за скалы в тщетной надежде удержаться.

Я до рези в глазах всматривалась в тлеющие угли – багряно-рыжие всполохи на черном бархате – словно в этом мерцании был зашифрован ключ к странной метафоре Дана.

– Вы утратили цельность. Бездумно жонглируете масками, в то время как ваше настоящее «Я» прячется глубоко внутри, малодушно пытаясь убедить себя, что не имеет никакого отношения к смерти Вереска. – Дан искоса взглянул на меня. – Готов поспорить, даже сейчас вы гадаете, одобряю ли я ваш поступок там, в Долине. А между тем это совершенно неважно. Никто не может договориться с вашей совестью. Правильное или нет, но это было ваше решение, и вы привели его в исполнение. Вы убили вашего друга.

Я вздрогнула. Сколько раз я говорила себе эти слова – и всегда морщилась от свозящего в них пафоса. Но произнесенные вслух, чужим холодным голосом они звучали как обвинение. Я не поднимала головы, страшась прочесть на лице собеседника приговор. Он взял меня за подбородок ледяными пальцами, развернул к себе, вынуждая смотреть в глаза.

– Это ваша ответственность, Юлия. Пока у вас не достанет смелости принять ее, вы не сможете полететь.

Несколько секунд назад я боялась посмотреть на Дана – теперь не могла отвести взгляда. Что таится на дне зрачков – осуждение или оправдание? Отвращение или жалость? В бесстрастных черных глазах отражались багровые блики. У меня сводило скулы от желания проникнуть за вуаль напускного равнодушия – и преграда дрогнула под моим напором. Я на мгновение стала Даном, ощутила сумятицу его чувств.

Сострадание. Восхищение. Ярость.

Боль. Радость. Чувство вины.

Смятение.

И что-то еще… что-то такое, для чего у меня не нашлось ни слов, ни эмоций – оно было больше, чем могло вместить мое сердце.

Со мной так давно не случалось приступов эмпатии, что я позабыла, как это бывает (впрочем, мне и прежде не доводилось испытывать столько эмоций разом). Внутри черепной коробки взорвался салют, все чувства обострились до болевого порога. Контуженная, ошеломленная, испуганная, я вскочила и шарахнулась в сторону, едва не сбив с ног вышедшего из-за деревьев Женьку.